Отечественная история и историография


Климова Л.В. «Хозяева губернии»: московские губернаторы и генерал-губернаторы во второй половине XIX века

В последние два десятилетия в отечественной историографии наблюдается активный рост интереса к истории местного управления Российской империи. Связано это, в том числе, с возрождением института губернаторства и необходимостью обращения к административному опыту ушедших поколений. Однако изучение Москвы в этом ключе отличается некоторой односторонностью. Большая часть работ, посвященных дореволюционным главам московской администрации, носит биографический характер, апологетична и направлена на популяризацию образов правителей Москвы. Это вполне понятно, учитывая, что многие из них были приурочены  к юбилею Москвы в 1997 г[1]. Однако в настоящее время остро встал вопрос дальнейшего исследования истории управления столицей, особенно на фоне современных дискуссий о статусе Москвы и ее отношения к Московскому региону. Данная статья направлена на изучение институционального аспекта московского администрирования второй половины XIX в., когда произошло окончательное оформление законодательной базы, регулирующей деятельность глав местного управления. Во главу угла ставится проблема одновременного существования в одном регионе двух представителей высшей власти, наделенных широчайшими полномочиями.

История московских губернаторов и генерал-губернаторов начинается с реформ Петра I. До петровских преобразований местное управление осуществлялось на основе двухуровневой модели, сложившейся в XVII в.: в центре действовала система приказов, на местах – воеводы. «Трудно себе представить, в самом деле, что-либо более запутанное и беспорядочное, менее поддающееся  какой-либо схеме, чем областное управление этого века, которое не было определено никакими законодательными актами  и не регулировалось никакими письменными уставами, а складывалось исторически и руководилось накоплявшимся долговременной практикой обычаем»[2], – писал М.М. Богословский. Устаревшее воеводское управление, опиравшееся на крайне неопределенные наказы (решать дела предлагалось «как пригоже», «как бог вразумит»)[3], не способно было проводить в жизнь правительственные мероприятия экономического, финансового и военного характера.

Преобразуя систему местного управления, Петр I создает новое административное деление на губернии. Уже вскоре после основания Санкт-Петербурга была образована Ингерманландская губерния (с 1710 г. – Санкт-Петербургская), впоследствии послужившая образцом для других губерний, учрежденных в 1708 г. Указ «Об учреждении губерний и расписании к ним городов» от 18 декабря 1708 г.[4] закрепил разделение государства на 8 губерний (впоследствии их количество менялось). Во главе губерний стояли губернаторы, наделенные обширными полномочиями: административно-полицейскими, военными, финансовыми и судебными. Во главе Ингерманландской и Азовской губерний ввиду их стратегического значения стояли генерал-губернаторы А.Д. Меншиков и Ф.М. Апраксин.

При всем стремлении Петра I к введению однообразия и упорядоченности в местное управление одной из характерных черт местной администрации стало отсутствие внешнего единообразия. Во главе губернии или провинции мог стоять генерал-губернатор, губернатор, вице-губернатор или управитель. Независимо от наименования эти лица имели одинаковые полномочия. Кроме того, сохранялась и старая должность воеводы. Причем при   Петре I одно и то же лицо, занимая одну и ту же должность, могло называться то губернатором, то воеводой. Разнообразие губернской администрации сохранилось и при преемниках Петра I. Так, например, во главе некоторых губерний (Московской, Архангелогородской, Нижегородской) периодически оказывались вице-губернаторы «с совершенно самостоятельными правами»[5]. Звание вице-губернатора, по мнению Ю.В. Готье, «могло быть иногда первой ступенью службы. Лицо, занимавшее эту должность, возводилось некоторое время спустя, как бы за отличие, в ранг губернатора…»[6].  Помимо вице-губернаторов, самостоятельно управлявших губерниями и провинциями, существовали вице-губернаторы, выступавшие в роли ближайших помощников губернаторов и генерал-губернаторов. В таком значении должность вице-губернатора до реформ Екатерины II существовала наряду с должностью губернаторского товарища.

Статус генерал-губернаторской должности при Петре I  и его ближайших преемниках также не был вполне определен[7]. Генерал-губернаторы в период от Петра I до Екатерины II чаще всего назначались в Петербурге и Москве, Лифляндии и Малороссии. Но и там эта должность не существовала постоянно. Иногда наряду с генерал-губернатором в губернии действовал губернатор (в Москве это случалось часто). Их взаимоотношения не были четко определены, но губернатор всегда имел подчиненное положение по отношению к генерал-губернатору.

В то же время, как правило, звание генерал-губернатора в этот период было лишь почетным титулом. Это подтверждает назначение императрицей Анной Иоанновной в Москву генерал-губернатора вместо управлявшего тогда Московской губернией вице-губернатора. Назначение было вызвано статусом Москвы как второй столицы, но полномочия главы губернии не увеличились[8]. Такой характер должности генерал-губернатора стал изменяться за несколько лет до «Учреждений о губерниях» 1775 г. [9], когда генерал-губернаторы управляли уже несколькими губерниями.

В ходе губернской реформы 1775 г. была создана новая административно-территориальная единица – наместничество. Во главе него стоял наместник (генерал-губернатор), которому переходила вся полнота власти над гражданскими, военными, сословными учреждениями, органами общественного самоуправления. Генерал-губернатор назначался по непосредственному Высочайшему повелению и нес ответственность только перед Екатериной II. Указаний на порядок замещения этой должности и ее класс в «Учреждениях» не было. Наместники назначались преимущественно из высших сановников. Находясь в Петербурге, они могли принимать участие в деятельности Сената. Первоначально по замыслу «Учреждений» предполагалось, что наместники будут возглавлять каждую губернию. Позднее они встали во главе более крупных регионов (чаще всего в две губернии). Так сразу была разорвана связь между наместниками и губернскими учреждениями. Это вступало в противоречие с первоначальным стремлением императрицы избавить систему управления от посредствующих инстанций между губерниями и высшим правительством. Такой посредствующей инстанцией стал сам наместник. Местное управление теперь разделилось между двумя администрациями – губернской и генерал-губернаторской. 22 декабря 1796  г. должности наместников были упразднены Павлом I, а генерал-губернаторы сохранили свои полномочия только в Москве и Санкт-Петербурге.

Уничтожение генерал-губернаторства изменило характер должности губернатора, который по Учреждениям 1775 г. был лишь администратором, а генерал-губернатор являлся представителем высшей правительственной власти на месте. Теперь же губернатор соединил в себе и свои прежние функции, и функции уничтоженной должности генерал-губернатора – таким образом, впервые возник двойственный характер должности губернатора.

Александр I восстановил почти все учреждения местного управления и суда, а также сословные органы, созданные реформами 1775-1785 гг. и упраздненные Павлом I. В столицах появилась должность военных губернаторов.

Учреждение министерств  в 1802 г. не предусматривало повсеместного восстановления института наместников, так как их территориальное управление вступало в прямое противоречие с ведомственным управлением. Наместничества сохранялись лишь в некоторых областях России, главным образом, на окраинах, где трудности связи с центром требовали расширения прав местной администрации, а также в обеих столицах (в Санкт-Петербурге – до 1866 г.).

Генерал-губернаторства были признаны неудовлетворительными органами надзора, так как при их чрезмерной власти этот надзор переходил в управление. Главный местный надзор был вверен губернатору, который имел возможность поддерживать единство в местной администрации, но в то же время не мог перейти в чрезвычайную политическую власть, уничтожающую значение других учреждений[10]. «Общий наказ гражданским губернаторам» 3 июня 1837 г. передал местный надзор губернатору, но не лишил его функции активного управления[11]. Функции губернаторов были разделены на 3 группы: 1) губернатор является представителем высшей власти на местах и как таковой председательствует в губернском правлении; 2) губернатор является высшим блюстителем порядка и законов, ревизором подчиненных ему мест; 3) губернатор – местный администратор. Таким образом, сосредоточив в своих руках надзор и администрацию, губернатор управлял губернией лично. Между тем, генерал-губернаторы продолжали руководствоваться в своей деятельности екатерининскими «Учреждениями», неопределенность формулировок которых давала наместникам фактически необъятные полномочия. Подчиненные же им губернаторы, хоть и руководствовались Наказом 1837 г., но значительная часть их полномочий оставалась номинальной, перекрываясь властью генерал-губернаторов.

К середине XIX века назрела необходимость определения полномочий генерал-губернаторов и их отношения к другим органам власти. Эту задачу должна была выполнить Инструкция генерал-губернаторам от 29 мая 1853 г. – первый законодательный акт, специально посвященный институту генерал-губернаторства[12]. Инструкция провозглашала генерал-губернаторов «главными блюстителями неприкосновенности верховных прав самодержавия, пользы государства и точного исполнения законов и распоряжений высшего правительства по всем частям управления во вверенном им крае».

В Инструкцию, вошедшую в Свод законов Российской империи[13], включены особенные положения, относящиеся к деятельности столичных генерал-губернаторов. В них указывалось, что главные начальники Санкт-Петербургской и Московской губерний обо всем, касающемся полицейского управления столицами, доносят прямо императору и испрашивают непосредственного его разрешения. Московский военный генерал-губернатор по всем предметам особой важности, а также обо всех улучшениях и исправлениях, которые он, исполняя свои обязанности, признает нужным и полезным, имеет право также докладывать непосредственно императору. Кроме того, оговаривалось, что московский военный генерал-губернатор имеет в Москве первенство перед всеми воинскими начальниками, даже если они выше его в чине, исключая главнокомандующих и лиц, имеющих равную с ним власть.

Губернатор, заведуя всеми текущими административными делами в местности, должен был исполнять все законные требования, предложения и предписания генерал-губернатора. Являясь вторым лицом в местной администрации после генерал-губернатора, губернатор, тем не менее, не был его заместителем. В инструкции оговаривалось, что в отсутствие генерал-губернатора губернатор управляет по правилам своей должности на том же основании, как в губерниях, где нет генерал-губернаторов. Помимо предписаний генерал-губернаторов и «высочайших» указов губернаторы также должны были исполнять циркуляры министра внутренних дел.

Здесь неизбежно возникает вопрос: как разделялись функции губернаторов и генерал-губернаторов, и в какой степени они накладывались друг на друга? Предполагалось, что губернаторы будут заниматься всеми текущими административными делами, предоставляя генерал-губернаторам возможность обращаться только к наиболее важным вопросам. На деле, по свойственной бюрократической системе Российской империи практике концентрации огромного количества  дел на самом высшем уровне, генерал-губернаторы занимались решением и мелких, несущественных задач, дублируя, таким образом, функции губернатора.

В этом отношении очень показательны сравнительные данные о штатах сотрудников Управлений (Канцелярий) генерал-губернатора и губернатора Московской губернии за 1874 г.[14] Штат Канцелярии московского генерал-губернатора, включающий в себя: адъютантов генерал-губернатора, чиновников по особым поручениям, управляющего Канцелярией, начальников отделов, столоначальников, их помощников, казначея, контролера, журналиста (с помощником и переводчиком), архивариуса, канцелярских чиновников и канцелярских служителей, инспекторов по надзору за типографией, литографией и книжной торговлей, а также чиновников, состоящих при МВД и находящихся в распоряжении московского генерал-губернатора, – состоял из 112 человек. Управление московского губернатора, более простое по своей структуре, состояло всего из 34 человек; и это притом, что все текущие дела должны были проходить через канцелярию губернатора.

Необходимость разделения функций глав местной администрации в Московском регионе привела к территориальному размежеванию сферы их деятельности. На практике политические полномочия генерал-губернатора простирались на всю территорию московского генерал-губернаторства, включавшего в себя порой до 12 губерний, мелкие  же административно-хозяйственные функции (за некоторым исключением)  –  только на Москву. Деятельность московского губернатора распространялась, главным образом, на уезды Московской губернии и редко затрагивала Москву, ставшую своеобразной «вотчиной» генерал-губернатора. Истоки этого положения можно найти в эпохе Екатерины II, которая в «Наставлении» от 12 января 1765 г[15]. вывела Москву из подчинения губернатора, оставив ее под началом московского главнокомандующего.

Не видя особой необходимости в существовании генерал-губернаторств, министры внутренних дел проводили последовательную политику усиления власти и значения губернаторов, что, впрочем, нередко встречало сопротивление других министров, опасавшихся ущемления интересов своих ведомств в губернии[16]. Значение генерал-губернаторов как постоянных ходатаев о нуждах вверенной им местности и представителей самодержавной власти на местах ставилось министрами внутренних дел под сомнение. Д.А. Толстой полагал, что в этом было назначение губернаторов, ведь даже сведения о местных нуждах генерал-губернаторы могли получать только от губернаторов[17].

Подобные дискуссии в высших эшелонах власти не могли не отразиться на взаимодействии губернаторов и генерал-губернаторов на местах. Так, например, П.А. Тучков, московский военный генерал-губернатор (1859-1864 гг.) считал, что только генерал-губернаторы,  облеченные личным доверием императора и обладающие в глазах общества особым  «обаянием власти», способны сообщать правительству  о нуждах и потребностях края «с полным беспристрастием». В то время как губернаторы не обладают «ни достаточно независимостью от центрального управления, ни достаточными средствами к обнаружению истинных стремлений общества»[18].

Распространение компетенции генерал-губернатора на сферу деятельности губернатора путем частичного дублирования его функций и нередко сложные отношения между «хозяевами губернии» приводило не только к постепенному отказу от практики генерал-губернаторского управления, но и ставило вопрос о возможности ликвидации губернаторской должности там, где был генерал-губернатор. Показательна запись, сделанная в своем дневнике бывшим министром внутренних дел и членом Госсовета П.А. Валуевым  в январе 1874 г. и отразившая непростые взаимоотношения между высшими чинами московской администрации: «Тимашев передал мне в Государственном совете записку об упразднении в Москве должности гражданского губернатора. Я старался ему доказать, что таких мер нельзя принимать потому только, что Дурново не ладит с кн. Долгоруковым[19] и что Дурново вообще оказался несостоятельным»[20]. Предложение упразднить губернаторскую должность, конечно, носило единичный характер и вряд ли могло быть осуществленным, а тем более превратиться в обычную практику. Однако этот случай показывает всю сложность и неопределенность отношений генерал-губернаторов и губернаторов, а также отсутствие у центральной власти четкого представления о том, почему необходимо наличие в губернии этих двух институтов власти одновременно.

Неопределенность положения генерал-губернаторов в глазах правительства ярко демонстрирует конфликт министра внутренних дел П.А. Валуева (1861-1868) с московским генерал-губернатором М.А. Офросимовым (1864-1865). В 1865 г. московское губернское дворянское собрание направило на имя императора всеподданнейший адрес с призывом созвать собрание «выборных людей земли русской для обсуждения нужд общих всему государству»[21], то есть, представительный орган. В результате, усилиями П.А. Валуева и по формальному поводу собрание было закрыто. Но в этом деле министр внутренних дел не получил ожидаемой поддержки от генерал-губернатора Офросимова, опасавшегося негативных последствий конфликта с московским дворянством. В своих примечаниях к дневнику Валуев  писал: «…к моим противникам присоединился мой предполагаемый подчиненный и помощник, московский ген.-губернатор»[22].  Очевидно, что Валуев не признавал статус генерал-губернатора как «министра на месте», равного ему по положению, и, скорее, приравнивал его к губернатору, своему подчиненному. В конце концов, по настоянию министра внутренних дел Офросимов был вынужден уйти в отставку.

Существенное влияние на деятельность глав местной администрации, оказывал личностный фактор. Личные качества московских губернаторов и генерал-губернаторов влияли не только на характер их взаимодействия, но и непосредственно на объект их управления – московское общество. Выше были описаны ситуации, когда личности глав московской администрации влияли на их взаимоотношения друг с другом и с центральными органами управления. Теперь хотелось бы подробнее остановиться на тех примерах, которые наиболее ярко демонстрируют влияние личностного фактора на «профессиональную судьбу» московских начальников.

Самым запоминающимся «хозяином Москвы» во 2-й половине XIX в. стал князь В.А. Долгоруков (1865-1891), занимавший пост генерал-губернатора более 25 лет. В своих воспоминаниях москвичи отмечали его отзывчивость, простоту, открытость и приветливость[23].  Управление Москвой при нем, «как и весь уклад московской обывательской жизни, носило на себе многие черты патриархального характера» [24]. О Долгорукове «говорили как о добром правителе, но при том указывали и на то, что он любил у богатых купцов занимать деньги без отдачи, делая и, впрочем, желательные для них компенсации»[25]. Говорили и о «благодарностях», которые он получал от богатых московских евреев за то,  что предоставлял их родичам, не имевшим права жительства в Москве, возможность оставаться в ней. Это, по слухам, также повлияло на его отставку в 1891 г., так как в те годы высшее правительство было настроено по отношению к евреям крайне враждебно[26]. Все эти слухи не мешали москвичам любить Долгорукова, который был всегда открыт для просителей разного уровня, покровительствовал искусству, опекал московское студенчество.

Вскоре после празднования 25-летнего юбилея правления Долгорукова в Москве, ему была дана отставка. Он уехал за границу и вскоре умер. Москвичи так и не смогли принять занявшего его место великого князя Сергея Александровича, представлявшего собой полную противоположность В.А. Долгорукову. Был он неприветливым и высокомерным, просителей по личным делам сам никогда не принимал. Одним из первых мероприятий, проведенных великим князем в Москве (еще до официального вступления в должность генерал-губернатора), стало выдворение из Москвы и Московской губернии евреев[27]. Став генерал-губернатором он привнес в Москву порядки Императорского двора, построив свои отношения с москвичами на основе сухой официальности, больше свойственной северной столице. «Одним из официальных мотивов назначения великого князя на генерал-губернаторский пост, который занимали обыкновенные, хотя и титулованные, генералы, было будто бы желание придать этому посту особую высоту и блеск и тем оказать внимание Москве. Но Москва дорожила простотой и отсутствием Двора и потому за назначение великого князя не была благодарна»[28].

В один год с В.А. Долгоруковым Москва лишилась еще одного своего любимца – в отставку был отправлен московский губернатор В.М. Голицын, снискавший «общие симпатии и расположение к себе всех кругов Москвы. Он был прост, ласков  и обходителен со всеми. Его благородная, изящная красивая наружность приятна была москвичам. Особенно дамы были очарованы князем Голицыным»[29]. «Князь Владимир Михайлович, человек просвещенный, дворянской культуры, либерально настроенный человек, никогда не был чиновником и бюрократом. Техническое дело управления, со всеми мелочами и формализмом, было ему скучно и чуждо. Он не скрывал, что мало интересуется этой стороной дела. Если он был «представительным» губернатором на Москве, то как чиновник министерства внутренних дел он был весьма слаб и мало отвечал требованиям Петербургских канцелярий»[30]. Не смотря на слабые управленческие качества губернатора, описанные Н.И. Астровым, который был хорошо знаком с Голицыным, Москва была против его отставки, а через несколько лет Московская городская дума выбрала Голицына городским головой. Интересно, что, будучи городским головой, он также мало интересовался делами Думы, как и управлением губернией. «Но зато он был незаменимым представителем города во всех весьма разнообразных случаях, требующих достоинства внешнего и внутреннего»[31]. Какие же качества В.М. Голицына вызывали у москвичей желание видеть его во главе управления их городом? «Он был действительно хороший человек. От него не нужно было требовать того, чего он не мог дать. Но он сам по себе являлся большой ценностью, будучи всегда и во всем благородным, чистым, безукоризненным джентльменом, культурным, прекрасно настроенным человеком»[32], - писал Н.И. Астров.

Воспоминания москвичей о В.А. Долгорукове и В.М. Голицыне наводят на следующие размышления.  Во-первых, очевидно превалирование эмоциональной оценки московским обществом глав администрации над рациональной. Привлекательность правителей Москвы (внешняя и внутренняя) ставилась выше их профессиональных качеств. Во-вторых, обращает на себя внимание равнодушие самой активной части городского общества, членов Московской думы (гласным и секретарем которой был Астров) к низким управленческим качествам губернатора. Вероятно, они осознавали, что это не могло существенно повлиять на положение дел в Московском регионе, учитывая нахождение там «главного начальника губернии», генерал-губернатора. В-третьих, несмотря на конфронтацию московского общества и санкт-петербургского чиновничества, выразившейся в неприятии Москвой отставки Долгорукова и Голицына, они сходились в главном – определении специфики московских властей. И для верховного правительства и для рядового москвича, нахождение в Москве такого чрезвычайного представителя власти, как генерал-губернатор имело глубокий смысл, оттеняя ее особый статус «второй столицы». Упоминание о статусе Москвы в законодательных источниках выглядит не более чем соблюдением сухой формальности. Только через отношение москвичей к своим властям их положение приобретает особый смысл. Отсюда и пренебрежение московским обществом теми качествами глав администрации, которые не касаются их «представительских» функций. Именно поэтому предложение Голицыну возглавить после Москвы губернию на западе Российской империи было воспринято москвичами и им самим как ссылка, несмотря на то, что там губернатор был гораздо более независим и влиятелен, не скованный присутствием генерал-губернатора. Таким образом, мы видим, что в отличие от  окраин Российской империи, московское генерал-губернаторство, не имеющее такой же острой необходимости в своем существовании, приобретало особое значение и статус, подпитываемые чаяниями самой общественности. Причем для московского общества личностное наполнение статуса, было куда важнее формального. Отсюда неприятие москвичами Сергея Александровича, формально гораздо более «статусного» чем В.А. Долгоруков. Утилитарно-управленческая сторона этой должности уступила представительской (статусной) составляющей. Для московских губернаторов же, скованных в своей работе таким «соседством», эта составляющая их власти стала фактически оправданием их существования, превратившись в самоцель. Этот вывод, безусловно, не является отрицанием глубокой загруженности глав московской администрации работой. Однако, эффективность их деятельности, начиная с 1860-х гг., становилась все более пропорциональной их непротивлению инициативе общественных органов управления.

 

 


[1] Например: Балязин В.Н. Московские градоначальники. М., 1997; Кузовлева О.В. Семь московских генерал-губернаторов//Дворянское собрание. № 6. 1997; От губернатора до мэра. Главы московской власти: 1708-1995. М., 1996.

[2] Богословский М.М. Областная реформа Петра Великого. Провинция 1719-1727 гг. М., 1902.

[3] Ерошкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983. С. 67.

[4] Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое (далее – ПСЗ 1). Т.4. № 2218. С.436-438.

[5] Готье Ю.В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. Т. 1. М., 1913. С. 126.

[6] Там же.

[7]Мрочек-Дроздовский П.Н. Областное управление России XVIII в. до Учреждений о губерниях 7 ноября 1775 г. Ч. 1. М., 1876. С. 35.

[8] Блинов И. Губернаторы. Историко-юридический очерк. СПб., 1905. С. 47.

[9] ПСЗ 1. Т.20. № 14392. С. 229-304.

[10] Градовский А. Д. Исторический очерк учреждения генерал-губернаторств в России // Собрание сочинений. Т. 1. СПб. 1899 г. С. 322.

[11] Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. (Далее - ПСЗ 2). Т. 12. Отд. 2. № 10303. С. 361-439.

[12] ПСЗ 2. Т. 28. № 27293. С. 260-264.

[13] Свод законов Российской империи. СПб., 1857. Т.2. Ч.1. С. 340-342.

[14] Адрес-календарь Москвы на 1874 год. М., 1874.

[15] Центральный исторический архив Москвы (далее – ЦИАМ). Ф. 179. Оп. 21. Д. 4472. Л. 107.

[16] Милютин Д.А. Воспоминания. 1865-1867 / под. ред. Л.Г. Захаровой. М., 2005. С. 320-321.

[17] Тхоржевский И.И. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 4. СПб., 1902. С. 103.

[18] Отношение московского военного генерал-губернатора министру внутренних дел от 12 февраля 1863 года за  № 1409 // Материалы, собранные для высочайше учрежденной комиссии о преобразовании губернских и уездных учреждений: Отдел административный. Ч. 1. Отд. VI. СПб., 1870. С. 74-75.

[19] Тимашев Александр Егорович (1818-1893) – министр внутренних дел в 1868-1878 гг.; Дурново Петр Павлович (1835-1919)  –  московский гражданский губернатор в 1872-1878 гг.; Долгоруков Владимир Андреевич (1810-1891) – московский генерал-губернатор в 1865-1891 гг.

[20] Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел . 1865-1876. М., 1961. Т. 2. С. 289.

[21] Дневник П.А. Валуева ... С. 442.

[22] Там же. С. 402.

[23] Богословский М.М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. М., 1987; Гиляровский В.А. Мои скитания. Москва газетная. М., 2006.; Розанов Н.П. Воспоминания старого москвича. М., 2004.

[24] Богословский М.М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. С. 116.

[25] Розанов Н.П. Воспоминания старого москвича. С. 248.

[26] Там же.

[27] ЦИАМ. Ф. 17. Оп. 49. Д. 1510.

[28] Богословский М.М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. С. 119.

[29] Астров Н.И. Воспоминания. М., 2000. С. 21.

[30] Там же. С. 21- 22.

[31] Астров Н.И. Указ. соч. С. 24.

[32] Там же. С. 23.

Опубликовано: История московского края. Проблемы, исследования, новые материалы. Вып. 3. М., 2011. С. 157-167.