Отечественная история и историография


Тихонов В.В. Рецензия как шуба с дыркой (ответ-привет господину А.В. Свешникову)

Каждая книга имеет свою судьбу. Банально, но факт. Один мой знакомый историк, отдавая рукопись в корейское издательство, услышал от главного редактора, передававшего ему гонорар, очередную восточную мудрость: «Теперь у вашей книги своя судьба, а у вас своя». Мудро, ничего не скажешь. А солидное вознаграждение позволяет всей душой эту мудрость принять. Вот поэтому я всегда скептически относился к такому замечательному жанру научной полемики, как «мой ответ оппонентам». Не то чтобы рецензия господина А.В. Свешникова сильно изменила мои взгляды, но разбитной стиль, в котором она была написана, все же заставил усесться за ноутбук, превозмогая природную лень.

Итак, рецензия озаглавлена «Научная школа как шуба»[1]. В ней разбирается моя монография «Московская историческая школа: научное творчество Ю.В. Готье, С.Б. Веселовского, А.И. Яковлева и С.В. Бахрушина» (СПб., 2012). Сразу видно, что рецензия писалась в хорошем настроении. Здесь и попытки сострить, и байка про шубу С.В. Бахрушина. Достойно дружеского застолья.

Тон можно обозначить как снисходительный. Попытка синхронных биографий признается «в целом работающей». Автор указывает на широту источниковой базы работы. Анализ концептуальных положений «часто балансирует “на грани пересказа”», но (опять!) «в целом составить общее представление о творчестве изучаемых историков, конечно, можно».  В целом, мол, ничего, но...

Но в целом, все это терпимо. Вот что вызывает разочарование в авторе, так это его невнимательность и спешка. Жанр рецензии, конечно же, не предполагает детального разбора работ, часто рецензенты грешат тем, что дают первые впечатления. Но Свешников спешит сверх меры. Видимо, внезапно пришедшая в голову байка про шубу наложилась на хорошее настроение и автор торопился ее поведать миру. Иначе сложно объяснить, почему ключевой концепт монографии «младшее поколение московской школы», опять в целом одобряется («Кроме того, он определяет московскую школу как «научно­образовательную» и выделяет в ее рамках несколько поколений. Последнее представляется достаточно продуктивным и интересным ходом»), но совершенно оставляется без внимания и разбора.

Итак, пусть и в снисходительной форме, но все же содержательно книга признается «в целом работающей». Впрочем, рецензента коробит излишняя, по его мнению, нетеоретичность (как-то так): «Возникает ощущение, что, столкнувшись с той или иной теоретической проблемой, например с характеристикой «позитивизма» (с. 53—54) или пресловутым «кризисом исторической науки», автор просто перебегает через нее по мосточку из констатаций на уровне словарей и учебников». Хотелось бы поблагодарить Свешникова за веру в неисчерпаемость сил человеческих, но все же стоит отметить, что указанные проблемы вряд ли возможно оригинально (тем более убедительно) решить во введении к монографии, посвященной несколько иным сюжетам. 

Но есть и «провал», ключевой, по мнению рецензента. Главной претензией Свешникова является то, что базовая концепция научной школы, прописанной в книге, «не работает». «Вызывает вопрос сам термин «московская историческая школа». Получается, что он позволяет описать (не только В.В. Тихонову, но и многим авторам до него) сообщество историков, специализирующихся на изучении российской истории, главным образом исходя из конкретно-исторических реалий учеников В.О. Ключевского…. Таким образом, основная претензия к автору рецензируемой монографии заключается в том, что его определение понятия «научная школа» не работает».

Почему не работает? Свешников обнаруживает на стр. 16, что в качестве критериев «школы» выделяются: «1. коммуникативная связь между учителем и учениками <...>; 2. общие методологические позиции <...>; 3. близость конкретно-исторических исследований, взаимозависимость тематики работ; 4. политическая позиция». Ясно, что они в первую очередь относятся к методологическому подходу, который в рецензии остроумно назван «примордиалистским». Но дальше рецензент уже читать не стал. Проигнорирована фраза о том, что это определенная «матрица», «идеальный тип», а реальные научные школы разнообразны и вряд ли их можно втиснуть в такую универсальную матрицу, а их отличительные черты (критерии) могут заметно различаться.

Пролистал Свешников и следующие страницы, иначе сложно объяснить его претензии: «Как быть с другими историками, работавшими или учившимися в Московском университете в эти годы? Скажем, со «всеобщниками» — классиками, медиевистами, «новистами», славяноведами? Например, с упоминаемыми в книге В.И. Герье и П.Г. Виноградовым, оказавшим, по словам многих учеников В.О. Ключевского, огромное влияние на их профессиональное становление. Или с представителями младшего поколения, практически ровесниками наших героев: Д.М. Петрушевским, Е.А. Косминским, А.Н. Савиным? Они входят в «московскую историческую школу» или не входят? Если входят, тогда не работают предложенные критерии. Если нет, то почему? Может быть, они создали какую-нибудь свою «московскую школу», например «школу Герье»? Но и в этом случае базовая категория исследования нуждается в ревизии».

Почему же нуждается в ревизии? В книге указывается, что особенностью московской школы являлось то, что ее развитие определял не один ученый (В.О. Ключевский, скажем), а несколько, начиная от отцов-основателей, среди которых и русисты, и всеобщники. Подчеркивается влияние П.Г. Виноградова на учеников В.О. Ключевского. Собственно термин «московская школа» тем и хорош, что позволяет учесть разнообразные влияния в рамках Московского университета. А критерий «близости методологической позиции» (позитивизм) дает отсечь историков, не вписывавшихся в доминирующие тенденции. К таким историкам можно отнести, например, В.И. Герье. В методологическом плане фактически являвшегося «наставником без школы». Совершенно очевидно, что в существовавшую традицию не вписывался и М.Н. Покровский. Поэтому заявление Свешникова: «А так получается, что любой московский историк ничтоже сумняшеся может позиционировать себя в качестве представителя той самой «московской школы» - сильно преувеличено.   

Впрочем, здесь есть одна серьезная проблема, до сих пор не решенная. Согласен, что термин «московская школа» получается размытым и оставляет много вопросов. Но связано это скорее с тем, что историческая наука Московского университета как нечто целостное практически не изучалась. Неоднократно исследователи, занимавшиеся московской школой, замечали многочисленные факты «перекрестного» влияния друг на друга «русских» и «всеобщих» историков. Я уже молчу, что все они фактически «вышли из одной шинели» («шубы» – в терминологии Свешникова). Но сложившаяся традиция изучения «школ» В.О. Ключевского, В.И. Герье (к чему толкают и рассуждения рецензента) и проч. откровенно мешала осмыслению историко-филологического факультета как единого научного, интеллектуального и социокультурного пространства. Думается, что такой проект назрел. Иначе дискуссии вокруг научных школ и дальше будут решаться при помощи анекдотов про шубы, дубленки, валенки или еще что-нибудь.

Думается, что главным достоинством рецензии является вброс таких методологических маркеров, как «примордиалистский» и «конструктивистский» подходы к изучению школ. В первом случае школа будет сущностным явлением (как ее и изучали до сих пор), во втором – конструктом. Впрочем, грань между тем, что сущностно, и тем, что сконструировано всегда зыбка. Миф также легко становится реальностью, как и реальность мифом. И, если на то пошло, не стоит забывать и инструменталистский подход, тогда школу можно рассматривать как инструмент в достижении влияния на научный мир, лоббирования научных и финансовых интересов.  

В заключении, завершая тему, приходится написать, что у Свешникова шуба получилась с дырками. Вот вроде греет, но поддувает в самых важных местах. Брак, короче. Автору привет!