Отечественная история и историография


Любовь Владимировна Климова Правоохранительные аспекты деятельности московских генерал-губернаторов во второй половине XIX века. По материалам секретного отделения канцелярии генерал-губернатора

В Российской империи губернаторы, действующие на основании «Общего наказа гражданским губернаторам» от 3 июня 1837 г.[1], являлись полновластными хозяевами губерний. Но Московская губерния составляла исключение. Будучи второй столицей государства, Москва нуждалась в представителе власти, окруженном особым блеском и почетом. Так, главным должностным лицом столичной и губернской администрации стал московский генерал-губернатор, за которым оставалось окончательное решение всех вопросов, связанных с жизнью Московской губернии. Губернатор же в Москве являлся вторым лицом, не имея возможности в полной мере реализовать свои права, предусмотренные законодательством.
Правоохранительная функция составляла важнейшую сторону деятельности московского генерал-губернатора и определялась законом как забота об «общем благосостоянии и внутренней безопасности». Согласно представлениям рассматриваемой эпохи, не существовало четкого разделения государственной безопасности и общественного благосостояния, уголовных и политических преступлений. Об этом, в частности, свидетельствует то, что полиция, находящаяся в ведении московского генерал-губернатора, не только выполняла карательные функции, но и занималась вопросами благоустройства и санитарного состояния города. Узкие рамки статьи не позволяют в равной степени рассмотреть все аспекты правоохранительной деятельности московских властей. Поэтому основное внимание здесь уделяется политической стороне деятельности московского генерал-губернатора как охранителя существующего строя в период нарастания социально-политического кризиса, толкавшего самодержавие на неуклонное усиление власти генерал-губернаторов [2].
В своей деятельности московские генерал-губернаторы второй половины XIX в. руководствовались «Общей инструкцией генерал-губернаторам» от 29 мая 1853 г.[3] Инструкция объявляла генерал-губернаторов «главными блюстителями неприкосновенности верховных прав самодержавия, пользы государства и точного исполнения законов и распоряжений высшего правительства по всем частям управления во вверенном им крае». Будучи освобожденными от текущих административных дел, которые вручались губернаторам, генерал-губернаторы сосредотачивали в своих руках чрезвычайную политическую власть, осуществлявшуюся в следующих направлениях:
1. приведение в исполнение законов и распоряжений высшего правительства (п. 32-34);
2. информирование верховной власти о нуждах вверенной ему местности (п. 35-39);
3. согласование деятельности местной администрации с видами высшего правительства (п. 40-42).
 Основное отличие инструкции 1853 г. от предыдущих заключалось в подчеркивании ответственности генерал-губернаторов за «состояние умов», что приобрело особое значение после революций 1848 г. в Западной Европе [4].  
В Свод законов были включены «особенные положения», в которых указывалось, что московский военный генерал-губернатор [5] обо всем, касающемся полицейского управления, доносит напрямую императору и «испрашивает непосредственного его разрешения». Кроме того, московский военный генерал-губернатор имел право докладывать непосредственно императору по всем вопросам особой важности, а также обо всех улучшениях и исправлениях, которые он, исполняя свои обязанности, признавал нужными и полезными. 
  В выполнении правоохранительных функций московский генерал-губернатор опирался, прежде всего, на московского обер-полицмейстера, Московский цензурный комитет, чиновников по особым поручениям, инспекторов по надзору за типографиями, литографиями, книжной торговлей и др. Руководствовался он в своей деятельности существующим законодательством, а также предписаниями и циркулярами министра внутренних дел и прямым «монаршим волеизъявлением». Основная масса дел, касающаяся этой стороны деятельности московских властей, проходила через секретное отделение канцелярии московского генерал-губернатора [6], куда стекались дела о наиболее крупных выступлениях крестьян и фабрично-заводских рабочих, должностных злоупотреблениях, революционных обществах, политических преступниках, старообрядческой и сектантской пропаганде, политических стачках и демонстрациях. Секретное отделение рассматривало прошения об учреждении периодических изданий, различных обществ и т. д. Стоит отметить, что уголовные преступления, не имеющие политической подоплеки, не относились к сфере деятельности секретного отделения. Криминальными делами занимались другие структуры канцелярии (преимущественно 3-е отделение).
Дела, проходящие через секретное отделение канцелярии московского генерал-губернатора, отличались многообразием и могут быть условно разделены на несколько групп. К ним относятся, например, дела:
1) репрессивного характера; 
2) относящиеся к сфере общественной нравственности; 
3) о разрешении или запрещении публичных лекций, чтений, литературных вечеров;
4) о выдаче свидетельств о благонадежности;
5) по надзору за печатью;
6) о расстройстве умственных способностей тех или иных лиц и др.
Нетрудно заметить, что далеко не все дела, проходившие через секретное отделение, вполне очевидно относятся к правоохранительной деятельности властей. Также довольно сложно дать четкую классификацию дел того или иного подразделения канцелярии московского генерал-губернатора, включая секретное отделение. Похожие дела часто попадали в ведение различных отделений канцелярии, и не всегда ясно, по какому критерию эти дела сортировались. Поэтому можно говорить лишь об основных тенденциях распределения дел в канцелярии, но не о четкой и однозначной их классификации. В секретное отделение стекались дела преимущественно с политическим оттенком.
Под репрессивными мероприятиями секретного отделения подразумеваются дела о разрешении или запрещении разным лицам проживать в Москве, высылке из Москвы, установлении или снятии полицейского надзора, сборе сведений об образе жизни, занятиях и поведении отдельных лиц, обысках и арестах, предании суду. В общем, все то, что относится к явлению, называемому в историографии «реакцией авторитарно-полицейского государства» [7]. Причины, вызывавшие принятие подобных мер по отношению к тем или иным людям отличались удивительным разнообразием. Выслать человека из Москвы могли, например, за «праздный» или «нетрезвый образ жизни», «дурное поведение», «кляузные жалобы», воровство или непочтительные высказывании об императоре (в зависимости от степени «непочтительности» могли и арестовать) [8]. Обыски, аресты, установление полицейского надзора вызывались, как правило, более серьезными причинами: антиправительственной пропагандой и другими проявлениями политической неблагонадежности [9].
Решения о высылке из Москвы, учреждении или снятии особого полицейского надзора, разрешении или запрещении жить в Москве принимались на разных уровнях власти: высшем, центральном и местном. В случае особого «монаршего волеизъявления» по какому-либо из этих вопросов московский генерал-губернатор ставился в известность через министра внутренних дел и обеспечивал исполнение полученного предписания [10]. 
Аналогичные решения могли приниматься на уровне самого министра внутренних дел или глав других ведомств, если рассматриваемый вопрос проходил через их учреждение [11]. В таком случае глава того или иного ведомства обращался к московскому генерал-губернатору с просьбой (например, установить за кем-то полицейский надзор) или уведомлением о принятом решении (например, запретить тому или иному лицу проживать на территории обеих столичных губерний). За генерал-губернатором оставалось обязанность проконтролировать успешное исполнение.
Наконец, подобные дела инициировались и самим генерал-губернатором. В этих случаях и принятие решений, и контроль над их исполнением оставался за самим «хозяином» Москвы.
На генерал-губернатора возлагалась обязанность контролировать и пресекать любые проявления недовольства существующим режимом в обществе. Анализ дел, проходивших через его канцелярию, убедительно показывает, что московские генерал-губернаторы очень ответственно подходили к исполнению своих обязанностей.
Из всего многообразия дел, проходивших через руки московских генерал-губернаторов и относящихся к сфере охранения общественного порядка и спокойствия, хотелось бы выделить несколько групп, интересных, прежде всего, широким диапазоном действия и ярко иллюстрирующих деятельность московских властей. Это дела, отражающие такие направления деятельности генерал-губернаторов, как борьба с общественными беспорядками (на примере студенческих волнений), контроль над нравственным состоянием общества и цензура.
Ощутимой «головной болью» московских генерал-губернаторов наряду с выступлениями рабочих и волнениями крестьян [12], пресекавшихся на корню с помощью административно-полицейского аппарата, было московское студенчество.
Об особом внимании к этой группе населения со стороны местной администрации говорит большое количество дел секретного отделения, посвященных не только реальным проявлениям бунтарства в студенческих рядах, но даже таким, казалось бы, безобидным событиям, как, например, «овации, устроенные московскими студентами артистке Ермоловой» [13] в 1874 г. 
Вмешательство государства во внутреннюю жизнь университетов: учреждение института университетских инспекторов (1879 г.), университетский устав (1884 г.), введение государственных экзаменов (1885 г.) привело к активизации студенческого движения как в Москве, так и в других университетских центрах страны. «Студенты пытались отстоять свои традиционные формы самоорганизации, и студенческое движение политизировалось в борьбе против государственного регулирования» [14].
Показательно с точки зрения раскрытия механизмов деятельности московского генерал-губернатора в сфере «охраны общественного спокойствия и порядка» его отношение к студентам Московского университета. 
Князь В.А. Долгоруков, московский генерал-губернатор с 1865 по 1891 г., лично контролировал проведение всех публичных мероприятий в Московском университете, который, как известно, был одним из центров свободомыслия в Москве. Секретное отделение канцелярии содержит конфиденциальную переписку московского генерал-губернатора с министром внутренних дел о предпринимаемых им мерах по охранению общественного порядка от поползновений вольнодумной молодежи [15]. Особое внимание В.А. Долгорукова привлекали ежегодные обеды, даваемые в Московском университете в день его основания 12 января. 
В начале 1878 г. по Москве стали распространяться прокламации под названием «От московской учащейся молодежи». Это дало повод В.А. Долгорукову ожидать беспорядков и манифестаций во время праздника 12 января, как дня наиболее для этого «удобного из-за большого стечения публики» [16]. В связи с этими опасениями генерал-губернатор неоднократно беседовал с ректором Университета о принятии мер по предупреждению возможных беспорядков. Кроме того, полиции и жандармскому управлению было дано распоряжение особенно внимательно наблюдать за поведением учащихся вне стен Университета.
13 января генерал-губернатор В.А. Долгоруков докладывал министру внутренних дел А.Е. Тимашеву, что в этот раз все «прошло благополучно», но он уже готовится к предупреждению беспорядков, которые могут произойти на ежегодном бале в пользу «недостаточных студентов», назначенном на конец января. И действительно, повод для беспокойства вскоре нашелся. За несколько дней до бала по Москве стали распространяться слухи о том, что часть студентов намерена демонстративно отказаться от пения гимна «Боже, царя храни», которым принято было начинать ежегодный бал. Не имея возможности проверить эти слухи, генерал-губернатор принял «соломоново решение»: во избежание возможных беспорядков вообще отменить пение гимна, тем более, что на подобных мероприятиях оно было не обязательным [17]. Стоит ли говорить, что и в этот раз все обошлось без эксцессов.
Интересны воспоминания князя В.П. Мещерского о поведении В.А. Долгорукова во время очередных студенческих беспорядков в Москве: «Едва ему об них донесли, как он велел закладывать карету, чтобы ехать на место беспорядков, в университет… Его уговаривали не ехать, пугая опасностями беспорядков… Выслушав предостережения, он с кроткою улыбкою ответил: князь Долгоруков, московский генерал-губернатор, не может никого и ничего бояться – и, когда подали карету, сел и поехал один в университет» [18]. Эти воспоминания, несмотря на субъективность оценок автора, показывают отношение генерал-губернатора к происходящему в Москве как своему личному делу, решение которого невозможно переложить на кого-то другого.
Таким образом, мы видим, что московские генерал-губернаторы обращали самое пристальное внимание на «состояние умов» в московском обществе, бдительно охраняя «верховные права самодержавия». 
Рассматривая деятельность секретного отделения, нельзя не обратить внимания на значительную долю в его делах вопросов «семейного» характера. Для жителей Москвы и прилегающих территорий были обычным делом обращения к генерал-губернатору с просьбами следующего содержания: выдать вид на отдельное от мужа (жены) жительство, обязать мужа (жену) проживать совместно с супругой (супругом), наказать супруга за развратное поведение или пьянство (выслав из Москвы или отдав в «смирительный дом»), выслать из Москвы взрослого сына за «непослушание» или «безнравственное поведение» и т. п. На имя генерал-губернатора приходили ходатайства от разных лиц, разрешить им усыновить своего незаконнорожденного ребенка. Подобные обращения очень подробно и серьезно рассматривались в канцелярии московского генерал-губернатора и, исходя из специфики каждого отдельно взятого дела, принималось то или иное решение [19]. 
Такое внимание к делам частного, семейного характера со стороны секретного отделения канцелярии московского генерал-губернатора, занимавшегося преимущественно делами политическими, не должно нас удивлять. Все встанет на свои места, если вспомнить, что инструкцией генерал-губернаторам 1853 г. им вменялось в обязанность заботиться об общественной морали и воспитании юношества в правилах «чистой веры и доброй нравственности», что считалось основой для «преданности Престолу и Отечеству». Расплывчатые формулировки инструкции не поясняли, как именно должны выполнять местные власти это предписание, и генерал-губернатор действовал в силу собственных представлений о нравственности. 
Особое место в деятельности московского генерал-губернатора занимали вопросы, связанные с печатью и книжной торговлей. Надзор за печатью заключался в пресечении специальными местными административными структурами (Московским цензурным комитетом, инспекторами типографий, литографий и книжной торговли и полицией) нарушений существующего цензурного законодательства [20].
Генерал-губернатор в этой системе надзорных органов выполнял главную контролирующую и связующую роль. К нему направлялись рапорты от всех участников цензурного процесса, им принимались все окончательные решения [21]. Нередко, генерал-губернатор принимал личное участие в назначении или отстранении редакторов и репортеров тех или иных периодических изданий [22]. 
В основном, дела канцелярии московского генерал-губернатора о печати носили следующий характер: выявлялось и прекращалось издание неразрешенных или запрещенных цензурой книг или книг без указания имени издателя и адреса типографии, а также книжная торговля без специального разрешения местной полиции; приостанавливалось издание периодической печати, нарушившей цензурное законодательство; изымались из продажи и уничтожались запрещенные книги.
Подцензурные периодические издания находились в весьма стесненных условиях. Прежде чем выйти в печать материал направлялся в цензурный комитет. Чтобы успеть к выходу номера, авторам часто приходилось «самим ездить или в цензурный комитет, или даже на квартиры цензоров» [23]. Иногда гранки не успевали вернуться от цензора вовремя, из-за чего публикуемые новости теряли свою первоначальную «свежесть».  
Как мы видим, мероприятия московских генерал-губернаторов по охранению «общественного порядка и спокойствия» и устранению всякого повода «к ложным понятиям и гибельному лжемудрствованию» [24] занимали важное место в их деятельности. Правоохранительная деятельность московских генерал-губернаторов отражала наиболее значимую сторону этой должности как проводника политических решений правительства и «главного блюстителя верховных прав самодержавия».
Московское генерал-губернаторство не сталкивалось с проблемами внутреннего управления, характерными для наместничеств и генерал-губернаторств национальных окраин. Однако статус «второй столицы» империи придавал должности правителя Москвы особое политическое значение. Облеченные личным доверием монарха московские генерал-губернаторы всеми силами старались сделать Москву оплотом самодержавной власти.

 Примечания:
[1] Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе (далее – ПСЗ-2). Т. 12. Отд. 2. № 10303.
[2] ПСЗ-2. Т. 51. Отд. 2. № 56203. Указ от 13 июля 1876 г. «О предоставлении местным административным властям права издавать обязательные постановления»; ПСЗ-2. Т. 54. Отд. 1. № 59476. Указ от 5 апреля 1879 г. «О назначении временных генерал-губернаторств в городах С.-Петербурге, Харькове и Одессе и о предоставлении как сим генерал-губернаторствам, так и генерал-губернаторствам в Москве, Киеве и Варшаве некоторых особых прав для охранения порядка и общественного спокойствия во вверенном им крае»; ПСЗ-3. Т. 1. № 350. Указ от 14 августа 1881 г. «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия»; ПСЗ-3. Т. 12. № 8557. «Правила о местностях, объявляемых на военном положении» от 18 июня 1892 г.
[3]ПСЗ-2. Т. 28. Отд. 1. № 27293; Свод законов Российской империи (далее – СЗРИ). Т. 2. Ч. 1. СПб., 1857.
 [4] Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983. С.165.
[5]13 июля 1865 г. московский генерал-губернатор был освобожден от заведывания военной частью и комендантским управлением.
[6] Центральный исторический архив г. Москвы (далее – ЦИАМ). Ф. 16.
[7] См.: Христофоров И.А. В поисках единства: административные преобразования в контексте Великих реформ (1850 – 1870-е гг.) // Административные реформы в России: история и современность. М., 2006. С. 222, 236.
[8] ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 62. Д. 4, 30, 34, 36, 83, 107.
[9]Там же. Оп. 64. Д. 12, 53, 69, 161, 129.
[10]Там же. Оп. 68 Д. 9. Л. 3. 
[11]Там же. Л. 5.
[12]Там же. Оп. 64. Д. 133; Оп. 71. Д. 470.
[13]Там же. Оп. 64. Д. 70.
[14]Хаусманн Г. Гражданское общество как социальное движение: пример студенческого движения в Новороссийском университете г. Одессы. 1905-1914 гг. // Гражданская идентичность и сфера гражданской деятельности в Российской империи. Вторая половина XIX – начало ХХ века. М., 2007. С. 248.
[15]ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 68. Д. 11; Оп. 71. Д. 59, 454.
[16]Там же. Оп. 68. Д. 11. Л. 14.
[17]Там же. Л. 17.
[18]Мещерский В.П. Мои воспоминания. М., 2003. С. 331.
[19]ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 62. Д.16, 17, 22, 54, 82, 108; Оп. 64. Д. 38, 47, 94; Оп. 69. Д. 14, 74.
[20]Устав цензурный // СЗРИ. Т. 14. СПб., 1857.
[21]ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 24. Д. 1227.
[22]Гиляровский В.А. Мои скитания. Москва газетная. М., 2006. С. 223, 319-320.
[23]Там же. С. 417.
[24] ПСЗ-2. Т. 28. № 27293.

Опубликовано: Вестник Московского государственного обласного университета. Серия "История и политические науки". 2008. № 3.