Отечественная история и историография


Любовь Владимировна Климова Взаимодействие генерал-губернаторов с центральными и местными органами управления во второй половине XIX века

С момента своего учреждения в 1775 г. институт генерал-губернаторства подвергался различным трансформациям. Во многом это было вызвано стремлением правителей Российской империи определить сущность этого чрезвычайного института власти и его место в системе государственного управления. Ключевую роль в этом процессе играл характер взаимодействия генерал-губернаторов с другими органами власти. 
Впервые попытка законодательно определить отношение генерал-губернаторов «к местным губернским и высшим государственным учреждениям» была предпринята в Инструкции 1853 г., действовавшей вплоть до 1917 г. Это «отношение» закон разделял на 3 части: 1) к верховной власти, 2) к государственным установлениям, 3) к губернским учреждениям.
Наиболее неопределенным было отношение генерал-губернаторской власти к губернаторам. Губернатор, заведуя всеми текущими административными делами в местности, должен был исполнять все законные требования, предложения и предписания генерал-губернатора. Являясь вторым лицом в местной администрации после генерал-губернатора, губернатор, тем не менее, не был его заместителем. В инструкции оговаривалось, что в отсутствие генерал-губернатора губернатор управляет по правилам своей должности на том же основании, как в губерниях, где нет генерал-губернаторов (п. 40). 
Формально еще с екатерининских времен губернаторы подчинялись Сенату, после введения же министерской системы были поставлены в равную зависимость от всех министров, которые вроде бы имели одинаковое право обращаться непосредственно к ним за содействием. В реальности же участие Сената в деятельности губернаторов было невелико. Как отмечает специалист по истории местного управления в XIX в., губернаторы «находились почти в полном подчинении министра внутренних дел» [1], являясь исполнителями его поручений и регулярным источником информации о положении на местах. Помимо предписаний генерал-губернаторов и «высочайших» указов губернаторы также должны были исполнять циркуляры министра внутренних дел.
Не видя особой необходимости в существовании генерал-губернаторств, министры внутренних дел проводили последовательную политику усиления власти и значения губернаторов, что, впрочем, нередко встречало сопротивление других министров, опасавшихся ущемления интересов своих ведомств в губернии [2]. Значение генерал-губернаторов как постоянных ходатаев о нуждах вверенной им местности и представителей самодержавной власти на местах ставилась министрами внутренних дел под сомнение. Д.А. Толстой полагал, что в этом было назначение губернаторов, ведь даже сведения о местных нуждах генерал-губернаторы могли получать только от губернаторов [3]. 
Здесь неизбежно возникает вопрос: как разделялись функции губернаторов и генерал-губернаторов, и в какой степени они накладывались друг на друга? Предполагалось, что губернаторы будут заниматься всеми текущими административными делами, предоставляя генерал-губернаторам возможность обращаться только к наиболее важным вопросам [4]. На деле, по свойственной бюрократической системе Российской империи практике концентрации огромного количества дел на самом высшем уровне, генерал-губернаторы занимались решением и мелких, несущественных задач, дублируя, таким образом, функции губернатора.
В этом отношении очень показательны сравнительные данные о штатах сотрудников управлений (канцелярий) генерал-губернатора и губернатора Московской губернии за 1874 г.[5] Штат канцелярии московского генерал-губернатора, включающий в себя: адъютантов генерал-губернатора, чиновников по особым поручениям, управляющего канцелярией, начальников отделов, столоначальников, их помощников, казначея, контролера, журналиста (с помощником и переводчиком), архивариуса, канцелярских чиновников и канцелярских служителей, инспекторов по надзору за типографией, литографией и книжной торговлей, а также чиновников, состоящих при МВД и находящихся в распоряжении московского генерал-губернатора, – состоял из 112 человек. Управление московского губернатора, более простое по своей структуре, состояло всего из 34 человек; и это притом, что все текущие дела должны были проходить через канцелярию губернатора.
Такая высокая концентрация мелких, несущественных дел в канцелярии московского генерал-губернатора (следствием чего и стала чрезмерная «раздутость» ее штата, по сравнению с губернаторской канцелярией) объясняется спецификой должности генерал-губернатора как «личного представителя» верховной власти в подчиненной ему местности. 
Для российского самодержавия было характерно стремление сосредоточить всю полноту контроля над положением дел в стране в руках монарха. Это было вызвано «невозможностью положиться на местную администрацию», в результате чего правительство постоянно оказывалось перед дилеммой: «либо обрезать полномочия местной власти, и тем вызвать как медленность, так и недостаточную жизненность решения местных вопросов, либо облечь местную власть широкими правами и тем усилить ее произвол» [6]. Кроме того, существовали и идеологические причины недоверия верховной власти к бюрократическим институтам (в том числе и губернаторской власти). Организованная по ведомственному принципу, система управления как бы делила власть между отдельными министерствами и их местными органами. Таким образом, в условиях отсутствия единого правительства власть обретала полноту лишь в лице монарха. Подобное положение вещей противоречило представлению о нераздельности и символической близости верховной власти к каждому подданному. Поэтому самодержцы, независимо от их взглядов и политического курса, сохраняли устойчивую приверженность принципу осуществления и делегирования своей власти в неразделенном виде [7]. Именно такой характер получила на местах власть генерал-губернатора, перенявшая также от самодержавия стремление к мелочному контролю над всеми сторонами управления.
Распространение компетенции генерал-губернатора на сферу деятельности губернатора путем частичного дублирования его функций и нередко сложные отношения между «хозяевами» губернии приводило не только к постепенному отказу от практики генерал-губернаторского управления, но и ставило вопрос о возможности ликвидации губернаторской должности там, где был генерал-губернатор. Показательна запись, сделанная в своем дневнике бывшим министром внутренних дел и членом Госсовета П.А. Валуевым в январе 1874 г. и отразившая непростые взаимоотношения между высшими чинами московской администрации: «Тимашев [8] передал мне в Государственном совете записку об упразднении в Москве должности гражданского губернатора. Я старался ему доказать, что таких мер нельзя принимать потому только, что Дурново [9] не ладит с кн. Долгоруковым [10] и что Дурново вообще оказался несостоятельным» [11]. Предложение упразднить губернаторскую должность, конечно, носило единичный характер и не могло быть осуществленным, а тем более превратиться в обычную практику. Однако этот случай демонстрирует всю сложность и неопределенность отношений генерал-губернаторов и губернаторов, а также отсутствие у центральной власти четкого представления о том, почему необходимо наличие в губернии этих двух институтов власти одновременно.
Не менее сложными были отношения губернаторов и генерал-губернаторов на окраинах империи. Так, например, в 1856 г. министр внутренних дел поднял вопрос о правах сибирских губернаторов на назначение и увольнение начальников отделений общих губернских управлений. Однако Сибирский комитет постановил оставить это право за генерал-губернаторами, обязав их лишь в большей степени учитывать мнение губернаторов. Генерал-губернатор имел право принимать жалобы на действия губернаторов, а в случае их подтверждения накладывать арест на имущество губернатора (с разрешения Сената). Однако самостоятельно генерал-губернатор мог только объявить губернатору замечание, все прочие взыскания налагались только с санкции императора. Также ограниченным и формально неопределенным было влияние генерал-губернаторов на назначение губернаторов. Прерогативой рекомендовать кандидатов на эти посты пользовалось только МВД. Вполне понятное желание генерал-губернаторов видеть на губернаторских постах нужных им лиц, было непросто воплотить, для этого они каждый раз должны были обращаться к министру внутренних дел [12].
Отношения генерал-губернаторов с центральными ведомствами также не отличались простотой и определенностью. Генерал-губернаторы подчинялись непосредственно монарху, имея равнозначное положение с министрами и сенаторами. Однако на деле они имели практически такие же отношения с министрами (особенно с министром внутренних дел) по различным вопросам местного управления, как и губернаторы, разница была лишь внешняя (их переписка велась не в виде отчета подчиненного перед начальством, а как сотрудничество равных). «Законодательно закрепленное положение, что генерал-губернаторское управление “есть часть министерского управления, действующего на месте”, выглядело по меньшей мере анахронизмом» [13]. Нередко генерал-губернаторы жаловались на то, что министерства тормозят решения различных дел, по которым местная администрация должна была вступать с ними в переписку. По отношению к министру внутренних дел высказывалась претензия, что прямыми отношениями с губернатором он парализует деятельность генерал-губернатора. Для того, чтобы ускорить ход того или иного дела в высших и центральных учреждениях, генерал-губернаторы были вынуждены приезжать в Петербург и оставаться там на продолжительное время [14].
С одной стороны, соединение в системе государственного управления ведомственного (линейного) и территориального (федеративного) принципов управления имело шанс придать системе управления «определенный баланс централизации и децентрализации» [15]. В этом случае министерская власть должна была выражать интересы страны в целом, генерал-губернаторская – региона. Однако на практике система государственного управления была далека от соблюдения баланса интересов. «Помимо того, что между центром и регионами существовали известные несовпадения во взглядах на правительственную политику, министры стремились прежде всего стоять на страже ведомственных интересов, а генерал-губернаторы в борьбе с центром больше заботились о расширении своей власти и удовлетворении личных амбиций, отодвигая зачастую интересы региона на второй план» [16].
Во взаимодействии генерал-губернаторов с центральными органами власти и местной администрацией законодательство отводило им место посредника и контролирующего органа в этой цепочке управления. Министры и главноуправляющие доводили свои распоряжения по различным частям управления до соответствующих губернских учреждений только через генерал-губернатора. Также генерал-губернаторы должны были ставить в известность соответствующих министров и главноуправляющих о сделанных ими распоряжениях по различным вопросам управления. 
Важным элементом системы административного управления являлись всеподданнейшие отчеты [17]. Отчеты губернаторов и генерал-губернаторов являлись одним из важных делопроизводственных звеньев, связывавших провинциальную, центральную и верховную власти. Главную роль в координации действий губернатора при составлении отчета являлись циркулярные распоряжения МВД, которые чаще всего оговаривали содержание отчета, его форму, объем изложения, сроки представлений и секретность сведений. Основную свою функцию – доносить до правительства и императора объективную информацию о состоянии той или иной губернии, отчеты не выполняли, в том числе и потому, что губернаторы по рекомендации МВД стремились сделать их менее громоздкими и удобочитаемыми. 
Отчетам генерал-губернаторов и им самим всегда уделялось значительно больше внимания, чем губернаторам и губернаторским отчетам. Это было вызвано личным доверием императора к генерал-губернаторам. Даже при назначении сенаторских ревизий в губернию иногда прямо оговаривалось, что ревизия не распространяется на генерал-губернатора. Иногда отчеты и ходатайства генерал-губернаторов приводили к созыву особых комиссий и совещаний с их участием. По многим местным вопросам, которые поднимались непосредственно губернаторами в их всеподданнейших отчетах, император выражал желание узнать предварительно мнение генерал-губернатора, чтобы не оставлять его в стороне. Таким образом, круг проблем, входящих в компетенцию генерал-губернаторов, был весьма широк и часто не носил политического характера [18]. 
В пореформенные десятилетия деятельность генерал-губернаторов проходила в контексте их взаимодействия с органами местного самоуправления. Характер этого взаимодействия напрямую зависел от содержания реформ местного управления, в котором отразились взгляды властей на сущность земских и городских органов самоуправления.
В 1864 г. была проведена земская реформа [19], в основу которой легла, так называемая, «общественная теория» организации самоуправления [20]. Этот подход (в отличие от «государственной» теории [21]) заключался в понимании земств как отдельных от государства органов управления, имеющих свои особые интересы. Преобразования базировались на идее об отделении административно-полицейской власти от хозяйственно-распорядительной. Суть этой теории отразил один из идеологов местной реформы Н.А. Милютин: «Хозяйственное управление, как чисто местное, очевидно, не может и не должно нисколько касаться государственных дел, ни интересов государственной казны, ни суда, ни, наконец, полиции исполнительной, сего главного местного органа центральных учреждений. Вне этих отраслей собственно правительственной деятельности остается обширный круг местных интересов, большей частью мелочных, так сказать обыденных и для Высшего Правительства не важных, но составляющих насущную потребность местного населения» [22]. 
Несмотря на кажущуюся стройность такого понимания сущности земств и соотношения функций администрации (в лице генерал-губернаторов) и самоуправления, оно имело ряд существенных недостатков. Определенные сложности представляло разграничение «государственных» и «местных» интересов, осложнявшееся общей неразработанностью правовых аспектов управления. По наблюдению Е.А. Правиловой, «российское законодательство XIX – начала XX вв. характеризовалось не только отсутствием четкого разделения властных полномочий между уровнями и органами управления, но и отличалось обилием общих формулировок, отсылочных положений и тем самым предоставляло широкие возможности административному усмотрению» [23]. Обширные возможности администрации значительно усиливались отсутствием общественного контроля за ее действиями.
 Самым важным недостатком разграничительного подхода было лишение земств функций власти. Не получив никакой связи с полицией на местах, они оказались лишенными действенных механизмов управления. В свою очередь, административно-полицейский аппарат по-прежнему не имел опоры на «местные силы», оказавшись даже еще более отчужденным по отношению к местному обществу, чем это было до реформы.
Несмотря на эти неудобства, подобная позиция реформаторов имела вполне определенные причины. Жесткое разделение компетенции земств и государственных структур позволяло не только сохранить в руках правительства «политическую» инициативу, но и не допустить «прорастания» новых органов самоуправления на низший и высший административные этажи. Именно там поместное дворянство, оценивавшееся «просвещенной бюрократией» как сила, угрожающая их планам, могло бы реально влиять на политику в области местного самоуправления [24].
Противопоставление местной реформой общественных интересов политическим, государственным привело к «антагонизму между земскими и правительственными учреждениями, обострившемуся уже в конце 1860-х гг.» [25]. Взаимоотношения местной администрации (генерал-губернаторов, губернаторов) и земств задавались общим негативным настроем сторон по отношению друг к другу. Эти отношения «были похожи на вялотекущую окопную войну, в которой противники скорее по обязанности демонстрируют свой боевой настрой» [26]. Очень многое в них зависело от характера и такта генерал-губернаторов, губернаторов и местных земских лидеров. Так или иначе, но большинство земских ходатайств администрацией отклонялось, причем зачастую без объяснения причин. Неудивительно, что с середины 1870-х гг. растет неудовлетворенность существующим положением как в самих земствах, так и в обществе по отношению к ним.
В городах после введения Городового положения 1870 г.[27] были созданы структуры, аналогичные земским. В основном по тому же сценарии строились и их взаимоотношения с администрацией. 
Имеет смысл рассмотреть законодательные основы взаимодействия генерал-губернаторов с городскими органами самоуправления на примере Москвы, так как здесь эти взаимоотношения имели свою особую историю и опыт, отличный от других городов. 
 Московская городская дума действовала с 1863 г., руководствуясь Положением 20 марта 1862 г. «Об общественном управлении г. Москвы» [28], которое было разработано по образцу действовавшего в Петербурге Положения 1846 г. Но, несмотря на сословный принцип формирования состава гласных, Положению были присущи черты характерные для буржуазного законодательства – оно уравнивало представителей всех сословий требованием равного имущественного ценза. Городовое положение 1870 г. давало избирательные права уже не по сословному, а по имущественному признаку жителей города. Избирателями могли стать только плательщики налогов.
Как и все учреждения губернии, органы городского самоуправления подчинялись генерал-губернатору и губернатору. Для надзора за их деятельностью было создано Губернское по городским делам присутствие, состоявшее из семи членов: губернатора, вице-губернатора, председателя Казенной палаты, губернского прокурора, городского головы, председателя Губернской земской управы и председателя мирового съезда.
Б.Н. Чичерин, принимавший в 1882-83 гг. участие в работе этого учреждения в качестве городского головы, писал в «Воспоминаниях»: «…как бы ясны ни были права города, правительственные члены всегда подавали голос за правительственные требования, а так как они всегда составляли большинство, то город никогда не мог добиться справедливого решения» [29].
Вместе с тем Московская городская дума должна была выделять средства на содержание полиции, пожарных команд, тюрем и других учреждений, имеющих не городское, а общегосударственное значение, расходы на которые признавались первоочередными и обязательными для города. Также за счет городского бюджета содержалась канцелярия генерал-губернатора [30].
Возможности Городской думы в управлении Москвой были весьма ограниченными: она занималась благоустройством и мелкими хозяйственными делами. Основные вопросы жизни города по-прежнему оставались в компетенции генерал-губернатора и гражданского губернатора. Вопросы городского хозяйства также не проходили мимо внимания местной администрации.
Ни одно решение Московской городской думы не могло быть реализовано без одобрения настоящего «хозяина» Москвы – генерал-губернатора. Дума должна была испрашивать разрешение на проведение того или иного мероприятия, отчитываться перед генерал-губернатором в исполнении дел и своих расходах. Во власти правителя Москвы было не только запрещать, но и содействовать тому или иному делу, поэтому Дума нередко обращалась к нему за помощью. 
Даже при наличии местного самоуправления генерал-губернатор продолжал восприниматься местными чиновниками и рядовыми жителями как «хозяин» Москвы. Любые вопросы, касавшиеся Москвы и Московской губернии, в чьей бы компетенции они ни находились, не миновали канцелярии генерал-губернатора. Как правило, если это не противоречило законодательству, генерал-губернатор отдавал решение этих вопросов на усмотрение Думы. Обычно это происходило так. В канцелярию Московского генерал-губернатора поступал рапорт от обер-полицмейстера или другого чиновника (это могла быть и докладная записка частного лица) с изложением сути проблемы. Ознакомившись с делом, генерал-губернатор направлял городскому голове предложение вынести этот вопрос на обсуждение Городской думы (если это было в ее компетенции). В некоторых случаях одновременно с Думой в курс дела вводился губернатор. Приняв то или иной решение, Дума должна была получить одобрение генерал-губернатора, а впоследствии отчитаться в исполнении [31]. Интересен тот факт, что та или иная проблема редко выносилась на усмотрение Думы, напрямую, минуя генерал-губернатора. Это было связано с тем, что просители прекрасно понимали: ни одно действие городских властей не осуществимо без одобрения «хозяина» города, и для экономии времени обращались прямо к нему.
 Насколько был мелочен контроль главы местной администрации за деятельностью и расходами Московской городской Думы, показывает ее частое обращение к генерал-губернатору с просьбами различного несущественного характера. Яркий тому пример, обращение Городской думы к генерал-губернатору за разрешением уплатить Губернскому правлению деньги (указывается точная сумма) за напечатание в «Губернских ведомостях» объявления Думы. Суть просьбы заключается в том, чтобы отнести эту сумму (весьма небольшую) к расходам будущего года, а не текущего, т. к. смета того года, когда было напечатано объявление, уже закрыта [32]. Дел с подобными просьбами и обращениями проходило через канцелярию генерал-губернатора немало и, как правило, он никогда не отказывал в их удовлетворении.
Однако ошибочно было бы думать, что подобная мелочная опека отражает реальный контроль властей над городским бюджетом. Чтобы избежать дополнительных государственных расходов, городская смета иногда искусственно «вздувалась» [33]. Как отмечал в своих воспоминаниях бывший городской голова Б.Н. Чичерин, «городу выгодно было выставлять себя в дефиците. Это было единственное средство отклонить от себя все новые и новые тяжести, возлагаемые на него правительством». Такая возможность могла существовать лишь при отсутствии строгой отчетности Городской управы не только перед администрацией, но и перед гласными Думы. «Едва ли не с 1873 года Управа не предоставляла никаких отчетов, кроме чисто бухгалтерских сведений о движении сумм, и ни разу со стороны Думы не была проведена ревизия» [34], – писал Чичерин.
Только с 1892 г. администрация получила право не только проверять, но и исправлять городские сметы [35]. Этот надзор связывал инициативу Думы и Управы, но вместе с тем он обеспечивал более четкое ведение бухгалтерских дел и прочей отчетности Управы, исключая возможность для злоупотреблений должностных лиц города.
Итак, создание института генерал-губернаторства в екатерининскую эпоху преследовало цель отделить в системе местной власти функции надзора от функций непосредственного административного управления, а также поставить общий государственный надзор над надзором местным. Для этого над «начальником губернии» – губернатором, был поставлен «самый главный начальник» – генерал-губернатор. Однако развитие этого института власти в последующее столетие придало генерал-губернаторам функции, выходящие за рамки надзора, что также получило свое отражение в их взаимоотношениях с другими органами управления.
Генерал-губернаторы осуществляли все функции местной власти: административно-полицейскую, финансовую и судебную, в то время как губернатор – только первую из них. В местностях подчиненных генерал-губернаторам, значение губернаторской должности снижалось, так как «главные начальники» губерний нередко брали на себя функции местной администрации по решению текущих вопросов управления. 
Деятельность генерал-губернаторов в пореформенную эпоху была тесно связана с введением элементов самоуправления на местах. Во взаимодействии с органами общественного управления – земствами и городскими думами, генерал-губернаторы исходили из установки верховных властей ограничить общественную деятельность хозяйственной сферой и сохранить за самодержавием исключительное право на принятие политических решений. В отношениях с органами местного самоуправления проявилась одна из важнейших функции генерал-губернаторов в системе местного управления, определившая сущность этого института власти, – политический надзор и обеспечение «неприкосновенности верховных прав самодержавия». 
Таким образом, генерал-губернаторство, задуманное Екатериной II как обыкновенное губернское учреждение, в XIX в. трансформировалось в высшую политическую власть на местах и вышло за круг остальных губернских учреждений. Облеченные особым доверием монарха генерал-губернаторы стали посредствующей инстанцией между верховной властью и местной администрацией, являясь главным проводником политики высшего правительства на местах. 

Примечания: 
1.Шумилов М.М. Местное управление и центральная власть в России в 50-х – начале 80-х гг. XIX века. М., 1991. С. 24-25.
2. Милютин Д.А. Воспоминания. 1865-1867 / под. ред. Л.Г. Захаровой. М., 2005. С. 320-321.
3. Тхоржевский И.И. Исторический обзор деятельности Комитета министров. Т. 4. СПб., 1902. С. 103.
4. Свод законов Российской империи. Т. 2. Ч.1. Ст. 316, 334.
5. Адрес-календарь Москвы. М., 1874.
6. Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М., 2000. С. 153, 155.
7. Христофоров И. А. В поисках единства: административные преобразования в контексте Великих реформ (1850 – 1870-е гг.) // Административные реформы в России: история и современность. М., 2006. С. 211.
8. Тимашев Александр Егорович (1818-1893) – министр внутренних дел в 1868-1878 гг.
9. Дурново Петр Павлович (1835-1919) – московский гражданский губернатор в 1872-1878 гг.
10. Долгоруков Владимир Андреевич (1810-1891) – московский генерал-губернатор в 1865-1891 гг.
11. Дневник П.А. Валуева, министра внутренних дел . 1865-1876. Т. 2. М., 1961. С. 289.
12. Ремнев А.В. Самодержавие и Сибирь. Административная политика второй половины XIХ – начала ХХ века. Омск, 1997. С.111-113.
13. Там же. С. 103.
14.Там же.
15.Лысенко Л.М. Губернаторы и генерал-губернаторы Российской империи (XVIII-начало XX века). М., 2001. С. 161.
16.Ремнев А.В. Указ. соч. С. 118.
17.Минаков А.С. Всеподданнейшие отчеты губернаторов как источник по изучению взаимоотношений центральной и местной власти в России второй половины XIX – начала ХХ веков // Отечественная история. 2005. № 3. С. 170-175.
18.Тхоржевский И.И. Указ. соч. С. 112.
19.Полное собрание законов Российской империи (далее – ПСЗ) Собрание 2. Т. 39. Отд. 1. № 40457.
20.Берендтс Э.Н. О прошлом и настоящем русской администрации. (Записка, составленная в декабре 1903 года). М., 2002.. С. 221.
21.В современной историографии существование этих теорий считается устойчивым мифом, вызванным противоречивостью базовых принципов земской реформы, см.: Верещагин А.Н. Земский вопрос в России. Политико-правовые аспекты. М., 2002.
22. Цит. по: Морозова Е.Н. У истоков земской реформы. Саратов, 2000. С. 194-195.
23.Правилова Е. А. Законность и права личности: административная юстиция в России. СПб., 1998. С. 47.
24.Христофоров И. А. Указ. соч. С. 198.
25.Берендтс Э.Н. Указ. соч. С.224.
26.Христофоров И. А. Указ. соч. С. 209.
27.ПСЗ-2. Т. 45. Отд. 1. № 48498.
28.ПСЗ-2. Т. 37. Отд. 1. № 38078.
29.Чичерин Б.Н. Воспоминания. Т. 4. Земство и Московская дума. М., 1934. С. 372.
30.Писарькова Л. Ф. Московская городская дума. М., 1998. С. 211.
31.См., например: ЦИАМ. Ф. 16. Оп. 25. Д. 305.
32.ЦИАМ. Ф. 16. Оп.24. Д. 1809. Л. 7.
33.Писарькова Л. Ф. Указ. соч. С.196.
34.Чичерин Б. Н. Указ. соч. С. 198.
35.ПСЗ-3. Т. 12. Приложение к ст. 140. пп.12-14.
 

Опубликовано: Наше Отечество. Вып. VII. М., 2009.