Отечественная история и историография


Виталий Витальевич Тихонов «В ИСТОРИИ ТАК МАЛО НЕЗЫБЛЕМЫХ ИСТИН…» (К 130-ЛЕТИЮ СО ДНЯ РОЖДЕНИЯ АЛЕКСЕЯ ИВАНОВИЧА ЯКОВЛЕВА)

 

 

Алексей Иванович Яковлев был из тех историков, чье научное творчество являлось связующим звеном между дореволюционной академической исторической наукой и советской историографией. Будучи учеником В.О. Ключевского он сам воспитал ряд исследователей, ставших продолжателями традиций московской школы в советское время. Его научная деятельность с одной стороны получила широкое признание в научных кругах, с другой – стала предметом яростной и жесткой полемики.

Нельзя сказать, что научное наследие Яковлева было обойдено вниманием исследователей. Тем не менее,  посвященные ему работы,  как правило, представляют собой либо краткие очерки его жизни [1], либо касаются отдельных аспектов деятельности [2]. Обобщающего исследования об этом выдающемся историке до сих пор нет. 

Алексей Иванович родился 18 декабря 1878 г. в Симбирске в семье известного чувашского просветителя Ивана Яковлевича Яковлева. Детство будущего историка проходила под пристальным вниманием его отца. По воспоминаниям  И.Я. Яковлева: «Сын мой Алексей в детстве и юности был мечтательным, иногда слишком рассеянным, в обыденной жизни веселым, жизнерадостным мальчиком» [3].  Отец с детства подметил в мальчике способность к гуманитарным наукам.  Следуя своим педагогическим принципам, И.Я. Яковлев, постарался дать сыну классическое образование, которое, по его мнению, должно было способствовать будущей карьере ученого. Особенно хорошо его сыну давались древние и иностранные языки: еще до поступления в гимназию он прочитал основные памятники древнегреческой и латинской литературы в подлинниках. Любовь к древней литературе перешла в интерес к ушедшему прошлому. Как пишет              И.Я. Яковлев: «Любовь к истории в нем проявилась в детстве: он рано стал с интересом читать книги исторического содержания» [4]. Но не только языки и история увлекали младшего Яковлева – большой интерес вызывала и философия. Прочтя  в детстве и юности труды многих философов, Яковлев тем самым заложил в себе  основы к теоретическому мышлению. Большое значение в жизни будущего историка играла религия, к которой он относился очень серьезно. Высокая образованность сочеталась в А.И. Яковлеве с глубокой религиозностью, которую он сохранил на всю жизнь. 

Поступив в местную гимназию, Яковлев быстро проявил себя с лучшей стороны:  получал   хорошие отметки, в учебе  отличался прилежанием [5]. Но из-за конфликта с классным руководителем, которого Яковлев обвинил в том, что тот «подтягивает» учеников за деньги, он окончил гимназию без медали. После окончания среднего учебного заведения молодой человек, уже определившийся со своим будущим, поступил в 1896 г. в Московский университет на историко-филологический факультет.

В Москве, по рекомендации друга его отца, А.П. Покровского, Яковлев был представлен И.Д. Цветаеву, который взял его под свое покровительство [6]. Благодаря знакомству с Цветаевым Яковлев стал вхож в круги московской интеллектуальной элиты.

 В Московском университете начинающий историк попал в удивительную атмосферу  научных поисков. Русскую историю продолжал читать знаменитый В.О. Ключевский, поразивший Яковлева своими лекциями. «В аудитории не особенно людной (налицо было тогда 50-т человек) идет обычный гомон, разговоры, беготня <…> Но вот наступает положенная лекция в 12.20., дверь открывается и в аудиторию входит согнутая фигура худощавого человека в виц-мундире, с сединой в гладко причесанных волосах, зачесанных слева на право, и в жиденькой бороде <…> Аудитория сразу стихала. Поднявшись на кафедру, Василий Осипович сначала протирает свои очки, а затем погружается на несколько секунд в просматривание своих вынутых из портфеля листков и потом начинает свое изложение. Аудитория замирает на 50 минут <...> В течение каждых [минут – В.Т.] звучит его спокойная, отчетливая, прозрачная, грамматически безукоризненная речь <…> отсутствие всякого лишнего слова, той художественной простотой. Этот артистизм речи был ее основной чертой. Наряду с этой чертой была другая, действовавшая как электрический ток, сразу передававшийся всей аудитории. Это те нечастые, но почти в каждой лекции встречавшиеся эпизоды, когда лектор забывал на несколько минут свои заметки…и начинал передавать аудитории то, что он видел в эту минуту своим мысленным взором…» [7], - вспоминал впоследствии Яковлев.

Именно под руководством Ключевского начинающий историк еще на первом курсе написал первое самостоятельное историческое исследование, «Вопрос о крепостных крестьянах в «Комиссии для сочинения проекта нового уложения» 1767-1768 гг.» [8]. Яковлев остановился на этой проблеме из-за ее слабой научной изученности, а также актуальности самого крестьянского вопроса. В своей работе он стремился рассмотреть три аспекта: 1) «как смотрело правительство на крепостное право»; 2) «как смотрели на крепостное право сами сословия и чем обусловливались эти воззрения»; 3) «что на самом деле представляло из себя крепостное хозяйство в XVIIIв.» [9].

В начале исследования автор обратился к вопросу о происхождении крепостного права. Здесь он оттолкнулся от мысли В.О. Ключевского о том, что крепостное право как юридическая категория имело своими истоками холопье право [10].  «На крепостное право переносятся все приемы холопьей неволи <…> Крепостное право было экономической категорией, выросшей из прежних способов обработки земли». Переход от холопьего  к крепостному труду автор объяснил тем, что «возделывание земли руками холопов-рабов, как наиболее суровый вид принудительного труда, сделалось менее выгодным, нежели обработка посредством труда, оплачиваемого земельным наделом, предоставляемому крестьянину» [11]. 

 Закрепощение крестьян историк, вслед за Ключевским, связывал с «повсеместным задолжанием крестьян помещикам, путем долгого и медленного процесса» [12]. Успех закрепощения автор объяснил тем, что здесь совпали интересы как государства, которому нужны были тяглецы, так и помещика.  По Яковлеву,  функция законодательства в сфере крепостного права менялась со временем. Если первоначально оно «направлялось нуждами всего государства», которому необходимы были средства на поддержание армии в боевой готовности, то в XVIIIв. крепостное право «окончательно приобрело характер частного института», обслуживавшего интересы дворянства.

В XVIIIв. крепостное право, по мнению исследователя, стало служить интересам исключительно дворянства, придя в противоречие с нуждами государственного развития: «…интересы государства прямо нарушались крепостным правом: 1. повинности в пользу владельца   лишали возможности правительство увеличивать прямые налоги, заставляя его входить в прямые долги;  2. крепостное право поддерживало ненормальную густоту населения на нечерноземной полосе…» [13].

Ситуацию можно было изменить после «Манифеста о вольности дворянства», так как с освобождением дворян от обязательной  службы исчезла обязанность государства гарантировать им бесплатную рабочую силу (крепостных) для экономического поддержания их работы на государство. Тогда правительство имело полное юридическое и моральное право отменить крепостную зависимость. Но, как отмечал автор, «власть у нас продолжала  быть неограниченной и самодержавной, но лица, облеченные этой властью были как бы оторваны от нее, случайно попав на самодержавный трон, они сидели на нем нетвердо» [14]. Поэтому императорская власть  была не в силах отменить институт крепостного права, не рискнув вызвать серьезное недовольство дворянства – сословия,  от которого оно всецело зависело. Когда  правительство Екатерины IIинициировало созыв Уложенной комиссии, ему пришлось считаться со всем вышесказанным.

Как отмечал Яковлев, сама Екатерина IIбыла последовательной сторонницей отмены крепостного права, и если бы она проявила достаточно твердости, то вполне могла бы «продавить» законопроект если не о его отмене, то хотя бы о существенном ограничении. Но «она по природе отличалась гибким характером, да и привыкла гнуть его по требованиям обстоятельств» [15].    

В своем исследовании Яковлев рассмотрел позиции различных социальных групп в Уложенной комиссии по вопросам крепостного права. Он заметил, что изначально «крепостной вопрос…был поставлен в очень неблагоприятные условия, так как в комиссии не было депутатов от крепостных и возбуждение его было предоставлено на произвол дворян и других сословий» [16]. Дворянство в массе своей признавало нормальным существующее положение дел. Тем не менее, оно «не развилось еще до осознания юридической неприкосновенности своих привилегий, оно не успело сомкнуться настолько, чтобы потребовать от правительства каких-либо новых преимуществ…и только умело просить об укреплении и выяснении своих прежних прав» [17].   Но были  случаи, когда помещики сами ратовали  за ослабление крепостного порядка. С точки зрения историка, причины этого заключались в экономической сфере, поскольку более свободный крепостной приносил больше дохода своему владельцу.  Купечество, также не стремилось поддержать отмену крепостного права. Единственным чаянием купеческого сословия было получение дворянских привилегий, свидетельствовало об отсутствии самосознания у купечества.

Таким образом, по мнению Яковлева, деятельность Уложенной комиссии наглядно показывает, что русское общество еще не было готово к отмене крепостного права. Те немногочисленные проекты, в которых  речь шла об ограничении прав помещика на крестьян, рассматривали крепостное право с экономической точки зрения. Автор выделил две группы таких проектов: в первую он отнес те, где предлагали предоставить крестьянам свободу без земли, во вторую – там, где предполагалось предоставить землю без личной свободы [18]. Таким образом, Яковлев сделал вывод, что нерешительность правительства и неготовность общества не позволили достичь в работе Уложенной комиссии прогресса в вопросе крепостного права.  

За эту работу Ключевский поставил начинающему историку высшую оценку «весьма удовлетворительно» и присудил золотую медаль на конкурсе студенческих работ [19].  Не менее высоко было оценено исследование Яковлева «Пьер Бейль как предшественник века Просвещения», написанное на четвертом курсе, за которую профессор кафедры зарубежной литературы Н.И. Сторожевский присудил автору серебряную медаль [20]. 

Показав себя незаурядным и трудолюбивым исследователем, Яковлев, тем не менее, не замыкался исключительно на учебе. В конце XIX– начале XXвв. обстановка в общественной среде Российской империи накалилась. Контрреформы Александра IIIи нежелание нового правителя Николая IIидти на уступки требованиям общественности создали ситуацию, когда малейший повод мог привести к открытым проявлениям недовольства. В авангарде антиправительственного движения традиционно стояло университетское студенчество. Не избежал подобных настроений и Яковлев.

К этому времени относится его увлечение марксизмом. Блестяще владея многими иностранными языками, Яковлев перевел с немецкого языка работу В. Зомбарта «Социализм и социальное движение в XIXвеке» и  труд Т.С. Пепина «Страна рабочих клубов» [21]. В 1899 г. в стране началась всеобщая студенческая забастовка из-за ужесточения  университетских правил, в которой Яковлев принял активное участие. Он входил в Исполнительный комитет бастовавших студентов Московского  университета. Из-за инцидента со студентом Дурново, которого Яковлев ударил за то, что тот призывал завершить забастовку, его исключили из университета [22]. В ночь на 11 апреля в квартире Яковлева был проведен обыск и изъяты письма и книги, а сам историк вскоре уехал домой в Симбирск. Его переводы социалистических книг были уничтожены[23]. Первоначально предполагалось исключить его из университета: ректор Д.Н. Зернов даже подписал соответствующие бумаги. Но на защиту Яковлева встали весьма влиятельные люди. О его прощении ходатайствовали И.Д. Цветаев и  В.О. Ключевский. Другом Яковлева был С.А. Попов, племянник                Д.Н. Зернова, что тоже способствовало благополучному решению дела.   За Яковлева перед В.О. Ключевским ходатайствовали студенты [24], а сам он послал Д.Н. Зернову письмо, где говорил: «Он  написал прекрасное  сочинение по русской истории для соискания медалей, когда еще состоял на 1-м курсе: редкий случай в истории русских университетов <…> По неоднократным беседам с ним я составил себе понятие о нем как о благовоспитанном и образованном молодом человеке, даровитом и вдумчивом, с живой научной наблюдательностью <…> Если Вы  поможете смягчению его вины и возможному облегчению постигшей его кары, Вы, может быть, спасете прекрасного работника для русской науки и школы. Я со своей стороны готов вполне поручиться за его благонадежное поведение по возвращении в Московский университет» [25].  

 Благодаря заступничеству профессуры Яковлева вернули в Московский университет, который он благополучно окончил в 1900 году. После окончания университета перед ним встал выбор: начать карьеру ученого или посвятить себя другому делу.  В.О. Ключевский настоятельно рекомендовал оставить его при факультете  для подготовки к профессорскому званию. Свою поддержку выразил отец, обещав всячески помогать сыну в первое, самое трудное время начала его профессиональной научной деятельности: «Я со своей стороны считаю за лучшее остаться тебе при университете, у Ключевского, и со своей стороны готов высылать тебе ежемесячно до 60-65 рублей, только бы ты занимался и поскорее выдержал магистерский экзамен» [26]. 

Получив поддержку, молодой историк в течение трех лет готовился к магистерским экзаменам, которые он успешно сдал к 1904 году.  После чтения пробных лекций его пригласили работать в Московский университет на должность приват-доцента. Началось время активной педагогической и научной работы. В университете он вел курсы по историографии и методологии истории [27]. Интерес к теоретическим  вопросам исторического познания выразился в том, что молодой историк начал писать фундаментальное методологическое исследованием под названием «Эгерсис». Работу над этим исследованием ученый не прекращал на протяжении практически всей своей жизни.

Одновременно с Московским университетом он преподавал на Московских Высших женских курсах. Под его редакцией вышли в качестве учебных пособий сборники документов для  студентов Московского университета и слушальниц курсов [28]. В Московском университете молодой преподаватель сразу стал заметной фигурой. Впоследствии своим учителем его  считали такие известные историки, как А.А. Новосельский и                 Б.Б. Кафенгауз, учившиеся в то время в университете. 

В скором времени после начала научной и преподавательской карьеры  молодой ученый женился на выпускнице Казанской художественной школы, Ольге Петровне Приклонской, талантливой художнице, авторе знаменитого карандашного портрета В.О. Ключевского.  В 1906 г. у молодой четы родилась дочка Наталья (всего у Яковлева и Ольги Петровны за их долгую совместную жизнь родилось трое детей [29]). После этого остро встал вопрос о необходимости   содержать семью. Благодаря хорошим отношениям с       Ю.В. Готье в 1906 г. Яковлев устроился работать в Румянцевском музее   на должность старшего помощника библиотекаря [30]. Тем не менее, напряженная деятельность не приносила материального благополучия: семейство Яковлева оставалось небогатым.  Неустроенность быта, однако, не мешала историку помогать приезжим коллегам. В письме А.Е. Преснякова от 18 декабря 1909 г. находим следующую запись: «У Алексея Ивановича – тесно, у него народу много, а какого – определить не очень умею <…>. В комнате, где я помещаюсь, работает за столом Алексей Яковлев» [31].

 Параллельно с работой в музее историк продолжал научно-исследовательский  труд. Яковлева в первую очередь интересовали мало разработанные темы, требующие большой архивной работы. На долгие годы Московский архив Министерства юстиции становится его вторым домом. Он увлекается разбором архива Приказа сбора ратных людей, активно изучает проблемы истории русской колонизации. В это время окончательно складываются научные интересы и исследовательский почерк ученого. В методологическом плане он, в основном, придерживался позитивизма. Для работы историка характерной чертой становится стремление исследовать как можно больше архивного материала, предельно насытить свои работы фактами.  Центром его научных изысканий становится XVIIв. – эпоха во всех отношениях переходная. В это время  в истории России происходит зарождение и медленное развитие  тех общественно-экономических явлений, которые станут определять историю России XVIIIв., а с другой – доживают свой век архаические элементы московской социально-политической системы. Яковлева интересовало в первую очередь последнее.  

Во время работы  Яковлев сблизился с глубоким знатоком московских архивов, С.Б. Веселовским. Между ними установились дружеские и подчеркнуто уважительные отношения. С.Б. Веселовский в то время активно работал над изучением сошного письма (системы налогообложения в Московском царстве). Эта проблема оказалась близка Яковлеву в связи с изучением деятельности Приказа сбора ратных людей и разверстки  налогов на содержание Засечной черты.  Веселовский стал постоянным собеседником и консультантом ученого. Еще одним человеком, который влился в их круг, был С.В. Бахрушин. Он на несколько лет позже закончил историко-филологический факультет, но с Яковлевым они стали друзьями [32].                   С.В. Бахрушину также весьма помогли советы С.Б. Веселовского. Они навели начинающего исследователя на архивные материалы, связанные с историей Сибири, ставшей центральной темой в творчестве     С.В. Бахрушина [33].   

В 1909 г., в связи с тридцатилетием педагогической деятельности     В.О. Ключевского, в научных кругах возникла идея опубликовать в честь этого события сборник. В подготовке сборника Яковлев, который до конца жизни сохранил благоговейное отношение к В.О. Ключевскому, сыграл одну из ключевых ролей, решая массу проблем организационного характера [34].  Именно в сборнике в честь В.О. Ключевского была опубликована первая крупная работа Яковлева, статья «Безумное молчание».

Исследование было посвящено массовой психологии периода Смутного времени, в ней историк обратил внимание на «психологическое перерождение общества». С его точки зрения, «русские люди пережили в смуту сложный психологический перелом <…> Начав Смуту очень беспечно, с легким сердцем пустившись в авантюры самозванщины, они  кончили Смуту с прояснившимися в их сознании понятиями общего блага, отечества и государства» [35]. Автор проследил как менялось массовое сознание в данный период. Если вначале письменные памятники рассматривали Смуту как «умножение грехов», то есть в русле традиционных провиденциальных концепций, то по мере развития кризиса в источниках появляется идея «общественной ответственности и  общественной организации», когда ответственность за грехи падает на всех. Тем самым в обществе родилось стремление исправить положение дел.  Более того, по мнению автора, «прояснение в руководящих элементах русского общества идеи ответственности сделалось, вероятно, поворотным моментом в развитии событий Смуты <…> почувствовав себя ответственными за политический порядок, они не могли не почувствовать себя и хозяевами его» [36]. 

Новаторство статьи не подлежит сомнению. Яковлев предложил, использую современную терминологию, историко-антропологическое исследование, ценность которого велика и сейчас. Статья на долгие годы стала обязательным чтением для специалистов по истории Смутного времени. Тем не менее, те тенденции творчества ученого, которые проявились в данной работе, в дальнейшем не стали определяющими.

Продолжал Яковлев  трудиться и над диссертацией. Набранный за долгие годы фактический материал разросся в огромное по объему исследование. По совету С.Ф. Платонова Яковлев разбил свой труд на две самостоятельные части [37]. Первую книгу под названием «Засечная черта Московского государства в XVIIвеке. Очерк из истории обороны южной окраины Московского государства» он  опубликовал в 1916 году.

 На эту тему автор натолкнулся при изучении финансовой политики московского правительства. Исследование было основано на архивном комплексе, хранившимся в  МАМЮ, который касался восстановительных работ Засечной черты в 1638 году [38].  Как писал историк: «Изучая документы, относящиеся к истории засечной черты, автор старался выяснить ее исторического значение, ее топографию и организацию, повинности населения по охране и восстановлению ее укреплений» [39].  В традициях московской исторической школы в исследовании было уделено значительное внимание колонизационным процессам в русской истории.

Рассматривая древнюю историю обороны южных границ, Яковлев отметил то, что в Киевской Руси политика защиты южных рубежей не имела успеха, поскольку не опиралась на народную колонизацию, способную закрепить временные успехи княжеских войск. После образования единого государства, оборонительная политика стала более сложной и приобрела наступательный характер. «Она слагалась: 1) сторожевой казачьей службы; 2) поселений служилого люда; 3) укрепленных фортов, выдвинутых на степь; 4) засечной черты и течения Оки в арьергарде» [40].   Центральным звеном этой системы в XVIIв. оставалась Засечная черта. При ближайшем рассмотрении  историк пришел к выводу, что это оборонительное сооружение не отвечало требованиям времени: «Хронологически черта была характерным продуктом XVIв.; в XVIIв. ее военное значение было уже делом прошлого» [41]. Почему же московское правительство с таким упорством продолжало тратить колоссальные денежные и людские средства для поддержания черты? Автор связывал это с классовым аспектом государственной политики. Дело в том, что под защитой черты находились земли крупных землевладельцев [42].  

По мнению Яковлева, отнюдь не Засечная черта в XVIIв. стала главным фактором защиты  и освоения южных степей. Народная колонизация – вот что способствовало расширению московских границ.  Но черта продолжала свое существование еще и из-за того, что являлась «символом сформировавшегося в XVIв.  Московского государства и социального строя». Во многом существование черты имело важное идеологическое значение. «Образование черты служило  наглядным выражением в глазах всех чинов людей идеи московской государственности, по настоящему взявшейся за оборону подвластной московскому государю территории. Самый масштаб этого дела должен был очень импонировать населению, как импонировал он  и чужеземным наблюдателям» [43], - отмечал Яковлев.  Он подчеркивал, что такая политика только задерживала темпы русской колонизации юга. Подводя итоги, он писал: «Оглядываясь на оборонительную систему южного фронта Московского государства в целом, поражаешься ее растянутостью, рыхлостью и особенно несогласованностью разведочной службы с размещением московской армии» [44].

В 1917 г. работа была с успехом защищена в качестве магистерской диссертации. Но Яковлев на этом не остановился, он сразу же выпустил следующее исследование, «Приказ сбора ратных людей», общим объемом 45 печатных листов.   Посвященная приказу, основной задачей которого являлся набор людей и сбор денежных средств на нужды обороны южных границ государства, работа тематически являлась продолжением предыдущей книги. 

Центральной проблемой исследования было изучение эволюции податной системы Московского государства в XVIIвеке. Приказ сбора ратных людей, просуществовавший с 1637 по 1653 гг., рассматривался историком как этап развития этой системы. На историю финансовых институтов обращали внимание и раньше. Так, вопросы налогообложения рассматривались в трудах А.С. Лаппо-Данилевского и П.Н. Милюкова. Большую полемику вызвали исследования Н.А. Рожкова и Ю.В. Готье. В них историки использовали писцовые книги для анализа социально-экономической ситуации в Московском царстве. Несмотря на интересные и скрупулезные исследовательские работы, историки справедливо были подвергнуты порицанию за некритическое отношение к писцовым книгам как историческим источникам. В этой связи показательна рецензия              С.Б. Веселовского на книгу Ю.В. Готье «Замосковный край в XVIIвеке» [45].  В ней автор  отметил, что Ю.В. Готье  некритически относится к данным писцовых книг. Этой проблеме С.Б. Веселовский посвятил свое фундаментальное исследование «Сошное письмо» [46]. В книге автор наглядно показал, что сошное письмо, то есть разверстка податей «по сохе», является во многом условной  и различной в разных регионах единицей обложения. На таком историографическом фоне Яковлев  выпустил свою монографию.

В начале работы автор выказал свое понимание эволюции сошного письма. Он считал, что в сошном письме отразилось развитие московской государственной идеи.  На основе посошного обложения правительство стремилось провести унификацию взимания сборов по всему государству, тем самым, отбросив пережитки удельного периода. Второй идеей, вложенной правительственным аппаратом в эту систему, было «отбывание некоторых повинностей на основании обязательной территориальной разверстки». Наконец, третьей – «идея централизации всех финансовых расчетов в Москве»[47].  

В сошном письме, по мнению автора, выражалась идея неограниченного суверенитета государя над его подданными. Московские порядки, вышедшие из вотчинного режима, посредством унифицированного обложения стремились проникнуть во все сферы жизни, установить власть московского царя над финансовыми потоками страны [48]. Несмотря на это стремление, сошное письмо не смогло окончательно привнести в московскую финансовую систему единства. По мере переписи приходилось учитывать местные условия, частные ситуации. Кроме того, государство было вынуждено отдать перепись на откуп посредникам, что уменьшало контроль над местными служилыми корпорациями. «Являясь  искусственно отчетливым и законченным в своих конечных замыкающих формулах, сошное письмо оставалось расплывчатым и патриархальным в фазисе подготовки этих своих формул – отсюда странная арифметическая неряшливость писцовых книг, допускающих зачастую откровенную несогласованность слагаемых с итогом» [49].  

 Автор показал, что уездные служилые корпорации выказывали недовольство существовавшим сошным письмом, поскольку оно не учитывало их индивидуальные интересы при разверстке налогов,  поэтому московское правительство пошло на эксперимент, реализованный в деятельности Приказа сбора ратных людей. Вместо расчета «по сохе» был применен расчет «по дворам». Яковлев считал, что именно в деятельности приказа мы впервые сталкиваемся с введением «дворового числа».  Дворовое число было шагом вперед на пути по дальнейшей  индивидуализации обложения, то есть теперь обязательства перед государством строились с учетом положения отдельных плательщиков. Взамен государство окончательно сосредоточило в своих руках процедуру переписи повинностей, что позволило усилить государственный контроль над служилыми корпорациями. Таким образом, «податные формулы, развившиеся на основе дворового числа, были новой, более отчетливой и более законченной кристаллизацией государственной идеи – в этом их главное и основное значение» [50].  

По Яковлеву, введение дворового числа привело к двум важным историческим последствиям. Во-первых, введение индивидуализации обложения в отношении служилых людей способствовало их юридическому выделению из остальной массы плательщиков, что «послужило важным средством его слияния в ту юридически однородную и цельную дворянскую массу, которая складывается у нас в XVIIIв.» [51].   Во-вторых, при переходе на индивидуализацию обложения произошло закрепление крепостнических тенденций в социально-экономическом развитии: «Государство обратилось к служилым людям с требованием: “вы отвечаете каждый порознь за податную исправность ваших крестьян”, а служилый люд ответил на это: “но тогда и обеспечьте за нами наших крестьян, поскольку это зависит от вас”» [52]. 

В исследовании Яковлева есть несколько любопытных наблюдений над ментальными аспектами законодательной политики в Московском царстве. Он отметил, что в законодательной деятельности того времени не хватало абстрактного мышления, у людей отсутствовало стремление мыслить отвлеченными юридическими формулами. «Такой характер логики сильно мешал широте кругозора и отчетливости умозаключений. Расчетливые на мелочи, всегда крепко себе на уме   древнерусские люди не понимали и боялись крупной игры, не соображали части целого и общей связи, запускали и прозевывали то, чем должны были дорожить» [53].

Таким образом, на частном примере деятельности Приказа сбора ратных людей историк представил подробную картину эволюции не только финансовой политики, но и всего социально-экономического развития Московского царства.

Публикация обеих монографий стало важным событием для отечественной исторической науки. Поскольку первоначально это были части единого исследования, то мы вправе рассмотреть их как единый комплекс. В них проявились многие черты, свойственные новому поколению московских историков (Ю.В. Готье, С.Б. Веселовскому, С.К. Богоявленскому, С.В. Бахрушину). Так, обе работы написаны в позитивистском ключе, с привлечением отдельных идей неокантианства, и для них характерна предельная концентрация фактического материала.   Внимание исследователя в этих работах было сконцентрировано в основном на юридических и экономических вопросах. Такой подход характерен для учеников В.О. Ключевского, которые экономику и законодательную деятельность правительства рассматривали как равновеликие факторы. Оба труда основывались на целостном архивном комплексе, тем самым Яковлев решил традиционную для историков проблему, заключающуюся в том, что архивы хранят документы по происхождению, а историки изучают прошлое по темам.  Важнейшей составляющей исследования стала археографическая работа.  Параллельно с публикацией монографий историк выпустил документальные сборники[54]. В этом чувствовалось влияние С.Б. Веселовского, который считал, что исследователь должен не только обнародовать результаты своего труда, но и ввести в научный оборот те источники, на которых он основывал свое исследование, чтобы другие историки могли проверить его выводы. Сборник документов был опубликован с посвящением С.Б. Веселовскому.

Еще одной чертой исследований Яковлева является интерес к индивидуальным явлениям.  Деятельность Приказа сбора ратных людей, и восстановительные работы Засечной черты – лишь эпизоды истории России в XVIIв., но Яковлев вписывает их в контекст важнейших тенденций эволюции российской государственности.   Большое внимание исследователь уделяет анализу психологической атмосферы эпохи. Все это позволяет сделать предположение и о влиянии неокантианских идей на ученого.

Значительная часть исследований была посвящена анализу развития «государственной идеи» в XVIIвеке. В этом, очевидно, проявилось наследие государственной школы, идеи которой были органичной частью историографии конца XIX– начала XXвека.

Выпустив книгу в 1917 г., Яковлев в том же году защитил ее как докторскую. Таким образом, в один год он защитил две диссертации – случай  в истории русской исторической науки небывалый! Вскоре он был избран ординарным профессором Историко-филологического факультета Московского университета с правом голоса [55].  Казалось бы, перед ученым открылись все дороги, но социально-политические катаклизмы нарушили как нормальное развитие науки, так и судьбу историка.

Февральскую революцию Яковлев приветствовал,  но считал, что в России только сильная власть способна управлять, поэтому участвовал в создании аграрной программы Л.Г. Корнилова [56].   Октябрьскую революцию он не принял совершенно.   Разруха и голод в стране, поражение в Первой мировой войне и неверие в способность  большевиков вернуть России в русло нормального развития способствовали росту пессимистических настроений. По свидетельству Ю.В. Готье, Яковлев даже подумывал уехать из страны [57]. Тем не менее, историк с приходом большевиков к власти оказался в своеобразном привилегированном положении, поскольку был знаком с В.И. Лениным еще по симбирской гимназии, а отец Яковлева хорошо знал отца Ленина. Прекрасные отношения у Яковлева были и с Дмитрием Ульяновым, братом В.И. Ленина. Пользуясь своим положением, он многое сделал для помощи своим коллегам в годы гражданской войны. Так, после ареста некоторых служащих Румянцевского музея, где продолжал работать Яковлев, только его личное ходатайство к Ленину помогло их освободить. Вот как этот случай описывает Ю.В. Готье: «Вчера были, между прочим, арестованы кадеты, собравшиеся в кадетском клубе: в том числе З.Н. Бочкарева и Юрьев, служащие в нашей Румянцевской библиотеке. Сегодня Яковлев был у Ленина для их освобождения и, кажется, добился успеха. Характерен разговор, который, как передал Яковлев, произошел между ними. Ленин: “Мы арестовали людей, которые будут нас вешать”. Яковлев:   “Не эти, а другие будут вас вешать”. Ленин: “Кто же?”. Яковлев: “Это я вам скажу, когда будете висеть”»[58].

Параллельно историк принимал активное участие в спасении архивов, сохранность которых во время  революционных  событий была в опасности. Для координации деятельности архивных работников был создан Союз российских архивных деятелей, который имел отделения как в Петербурге, так и в Москве. Яковлев примыкал к московскому отделению. Большое внимание союз уделял подготовке новых специалистов в области архивоведения, для их подготовки были открыты специальные курсы, на которых преподавал и  Яковлев.  Ему доверили  читать курс под названием «Обзор русской археографии и издания документов» [59]. 

Несмотря на покровительство Ленина, в Москве из-за нехватки продовольствия жить становилось все сложнее и сложнее, поэтому в августе 1919 г. Яковлев со своей семьей переехал в Симбирск к отцу [60].  Два года историк жил на два города – Симбирск и Москву. В родном городе он получил должность директора Чувашского института (вскоре переименованного в Чувашский ударный институт народного образования).  Как отмечал в своем дневнике друг отца Яковлева, А.В. Жиркевич, историк столкнулся с массой проблем в организации учебного процесса. «…Он с головой погружен в разные чувашские дела административно-хозяйственного свойства и, по его словам, терпит много неприятностей – в благодарность за свои хлопоты и труды – от разных хамов, и советских и чувашских» [61]. В дневнике Жиркевича осталась и характеристика историка: «А.И. Яковлев – человек удивительной доброты, а вместе с тем и житейской практичности» [62]. 

Кроме трудностей и неприятностей были и положительные события. 30 июня 1920 г. Яковлева официально избрали членом Общества истории и древностей Российских при Московском университете [63]. 21 июня 1921 г. Яковлева назначают ректором только что открытого Симбирского университета. Впрочем, это назначение историк принял скорее  по необходимости, тяготясь административной работой.

Занятие  ключевых должностей привело к тому, что Яковлев нажил себе множество врагов. Даже слава «находящегося под покровительством Ленина» не всегда спасала его. В 1922 г. ректором Чувашского ударного института народного образования был назначен местный партийный деятель И.Н. Яштайкин, который по назначению сразу же уволил Яковлева из института за «буржуазное» преподавание истории [64]. 

В 1925 г. историк принял предложение Ф.Э Дзержинского возглавить библиотечное дело в аппарате ВСНХ.  Параллельно он работал в РАНИИОН, где он, совместно с С.Б. Веселовским  в 1926 г. выпускает два машинописных тома «Памятников хозяйственной истории Троице-Сергеевой лавры» [65]. В РАНИИОН историк вел  занятия аспирантов, именно здесь он заметил способного молодого исследователя Л.В. Черепнина, которого привлек к изданию документов по хозяйственной истории Троице-Сергеевой лавры.  Наконец-то, пришло и признание коллег: 31 января 1929 г. историк избирается членом-корреспондентом Академии наук [66]. 

Относительно нормализовавшаяся жизнь историка вскоре в очередной раз была нарушена  знаменитым «Академическим делом». Его взяли под стражу 12 августа 1930 г. [67] Его жена, О. Яковлева, в своем письме к М.Н. Покровскому утверждала, что во время допросов с ним случилось несколько сердечных приступов [68]. После обстоятельной проработки, как и многих других представителей «старой школы», Яковлева отправили в ссылку, где ему пришлось прожить  с 1930 по 1933 год.  «Академическое дело» оставило неизгладимый след в жизни ученого: после ссылки он стал намного «сговорчивее» с властями.

После возвращения  историк нашел работу в картографическом тресте, организовав там Бюро иностранной географической транскрипции [69]. Специально для Д.И. Ульянова, возглавлявшего библиотечное дело в СССР, он написал обстоятельный доклад «О строительстве библиотек после войны 1914-1918 гг. в Соединенных штатах Америки» [70], где предложил перенять многое из опыта заокеанских коллег. 

С 1938 г. историк перешел на работу в Институт Истории АН СССР. В это время Яковлев начал активную деятельность по поиску и изданию исторических источников. Скорее всего, именно в это время ученый приходит к выводу, что введение в научный оборот новых исторических документов является главной задачей историка-профессионала.   Объяснение этой позиции мы находим в воспоминаниях известного историка                Л.Н. Пушкарева, посвященных годам работы с Яковлевым. В разговорах с молодым сотрудником Института Истории, работавшего под его началом над изданием таможенных книг XVIIв., уже маститый историк говорил:                «Поверьте, в истории так мало незыблемых истин. Я же об этом по собственному опыту сужу<> Настанет время — все переменится. И критерии новые появятся, и периодизация иная будет, и взгляды новые, нам неизвестные, выскажутся! Все будет по-иному. А вот исторические источники — они как были, так и будут, это да, это — на века! Повесть Временных лет — она при всех переменах (неизбежных и непременных!) Повестью Временных лет останется. И я на склоне лет пришел к выводу: в исторической науке только археография неизменна и постоянна. И самый благородный труд — это издание источников»[71].

Данную позицию Яковлев подкреплял активной работой на ниве археографии. В 1938 г. под его редакцией под грифом Института истории вышли «Новгородские записные кабальные книги 100-104 и 111 годов (1591-1596 и 1602-1603 гг.)». Работа по подготовке кабальных книг к публикации была начата Яковлевым еще с весны 1914 г., но из-за социально-политических катаклизмов затянулась до 1930 г., когда удалось напечатать 1000 экземпляров (первый вариант книги был готов к 1928 г.[72]). Тем не менее, в связи с начавшимся «Академическим делом» весь тираж был уничтожен,  а работу пришлось начать заново [73].

 К 1940 г. был подготовлен к печати и опубликована первая часть  «Актов хозяйства боярина Б.И. Морозова».  У этого издания тоже оказалась сложная судьба. Книга тоже была готова к 1930 г. [74], но по изложенным выше причинам, также не увидела света. В 1933 г. в Ленинграде была издана лишь часть собранного ранее материала. Более того, издатели отказались от хронологического принципа расположения документов, заменив его принципом  территориального происхождения источников. Как писал Яковлев в предисловии к новому изданию: «редакция отказалась от поуездной разбивки, проведенной в издании 1933 г., так как в данном случае важнее хронологическая последовательность мероприятий Морозова и реакции на них подвластного ему населения, а не некоторая предположительная (на деле мнимая!) реальная целостность его хозяйственных операций в его уездно-окружном масштабе, тем более что хозяйственные группировки Морозова вовсе не совпадали с поуездным делением его вотчины» [75].   Вторую часть удалось опубликовать только в 1945 году.     

 Несмотря на концентрацию Яковлева на археографической работе, он не оставил и чисто исследовательскую деятельность. Начиная с 30-х гг. он работал над фундаментальной монографией, посвященной эволюции института холопства в русской истории, но начавшаяся Великая Отечественная война заставила изменить многие планы.  В отличие от большинства сотрудников Института истории, Яковлев не уехал в эвакуацию, а остался в Москве. В почти покинутой столице он выполнял множество просьб и поручений от своих коллег. Так, он следил за сыном    Б.Д. Грекова, Игорем [76], помог С.Б. Веселовскому, по его же просьбе, спасти от уничтожения его уникальную библиотеку и личный архив [77]. 

Несмотря на трудное время, Яковлев заканчивает первый том своего  фундаментального исследования о холопстве. В 1942 г., в год когда учредили Сталинскую премию, книгу, еще находящуюся в рукописном варианте, затребовали для конкурса на присуждение премии. В начале 1943 г. книга была официально удостоена Сталинской премии  второй степени в размере ста тысяч рублей. Все полученные деньги Яковлев передал Чувашской АССР и Мордовской АСССР на создание приютов имени И. Сталина для сирот-детей воинов. В этом же году был опубликован первый том  монографии «Холопство и холопы в Московском государстве XVIIв.».

По замыслу автора исследование имело своей целью «истолковать смысл юридической постановки норм холопьего кабального права несколько иначе, чем это делали прежние исследователи, и взять эти нормы в их живом развитии в связи с той житейской обстановкой, среди которой они зарождались, росли и слагались» [78]. Для решения  поставленной задачи историк привлек ранее не исследованные архивы. Яковлев рассматривал новое исследование как продолжение своих двух первых монографий. По его мысли, оно должно было дополнить картину социально-экономического развития Московского царства в XVIIв., нарисованную им в предыдущих трудах. Но, несмотря на колоссальный объем проделанной работы, исследование, по меткому замечанию А.А. Зимина, получилось «сумбурным», перегруженным фактами и выдержками из источников, а мысль автора не всегда ясной.

Книга открывалась экскурсом в историю холопства на Руси с древнейших времен. С точки зрения Яковлева, истоки института холопства надо искать в рабовладении. В Древней Руси основным источником богатства для князей была работорговля, а основным богатством челядь, под которой автор понимал рабов-иноплеменников. Но с конца Xв. положение вещей меняется: «На смену князьям-рабовладельцам и князьям-экспортерам приходят князья-хозяева, заинтересованные не в заморских походах с челядью на баркасах, пирогах или филюгах, а занятые более глубокими хозяйственными интересами, развившимися и окрепшими в Поднепровье в XIв.» [79].  Князья переходили от торговой деятельности к освоению своих земельных владений. Именно холопы стали первоначальной категорией зависимого населения, посаженной на обрабатывание угодий землевладельцев. Несмотря на то, что нарисованная картина очень напоминала рабовладельческий строй, автор указывал в данной работе на то, что в истории России не было рабовладельческого периода. Следуя за            Ф. Энгельсом, который утверждал, что германцы перешли в феодальную эпоху, минуя рабовладельческую формацию, исследователь писал:  «Некоторые историки, исходя из факта существования рабов и работорговли у славян в IXи следующих веках, приходят к выводу о наличии в это время рабовладельческой формации и в киевской Руси. Подобная точка зрения является неверной. Образованию рабовладельческой формации античного типа помешал общинный строй славян»[80].  

В ходе исследования Яковлев сделал вывод, что «славянин» в раннем Средневековье был синонимом слова «раб». Более того, по Яковлеву, термин «холоп» происходил от «славянина» [81] (что весьма сомнительно с научной точки зрения).  Анализируя «Русскую Правду» в контексте эволюции холопства, автор специально выделил 14 статей памятника в особый «холопий кодекс» [82]. Таким образом, автор стремился доказать широкое распространение холопства в Древней Руси.  

На значительную роль холопства в социально-экономической жизни Руси автор указывал и в период раздробленности (XIII-XVвв.). В это время холоп превратился в незаменимого работника княжеского хозяйства, трудящего во всех сферах деятельности князя.  Холоп окончательно превратился в частную собственность своего господина. Именно из холопов формировались первые дворовые слуги крупных феодалов, которые впоследствии станут основой дворянского сословия. 

С формированием  единого русского государства холопий вопрос встал особенно остро, поскольку скопление в руках бывших уездных феодалов большого количества вооруженных холопов создавало угрозу для стабильности государства. Кроме того, это вызвало принципиальный конфликт «идеи суверенитета централизованного феодального государства с идеей своеобразного суверенитета времен феодальной раздробленности» [83]. Тем не менее, московские власти не смогли радикально решить эту проблему. Вместо того, чтобы бороться с самим холопьим вопросом московский государственный аппарат вел борьбу с частными его проявлениями. Важную роль в том, что государственная власть не могла решительно побороть холопство, была «холопья идеология», то есть представление о неприкосновенности холопов, как собственности господина.   Яковлев выделил три составляющие этой идеологии: 1) нравственную, когда общественное мнение осуждало бегство холопа от своего хозяина; 2) юридическую, по которой холоп принадлежал своему господину на «вещном праве» и 3) политическую, когда холоп мог зависеть только от  политической воли господина [84].

Большую роль, в представлении автора, холопство играло в организации военного дела в Московском государстве. Холопы, как зависимые от феодала люди,  составляли основу московского войска. По мнению Яковлева, даже на Куликовом поле победа была одержана именно холопьими отрядами [85]. 

С XVIв. правительство начало наступление на институт холопства, так как наличие  огромного числа холопов лишало казну поступлений. Другой целью было лишить крупное боярство его слуг, обеспечив тем самым слугами дворянство.  Путем осторожных полумер было введено «служилое холопство», когда холоп мог покинуть своего господина в случае его смерти. Тем самым, по мнению автора, на холопьем рынке была создана необходимая текучесть, которая способствовала доступу дворянства к холопам [86].  

Еще одна неоднозначная мысль, которую историк высказал в своем исследовании, заключалась в том, что именно холопство стало основой генезиса крепостного права. По мнению автора, в результате социально-экономического развития Московского царства в XVIIв. произошла «не отмена холопства, а превращение и холопа и крестьянина в так называемую «ревизскую душу», соединившую в себе почти все отрицательные черты подневольного состояния и холопа и владельческого крестьянина» [87]. Еще более отчетливо данная идея была озвучена в более ранней работе Яковлева, дореволюционном популярном очерке о развитии крепостного права в России. «Крепостное право на крестьян развилось в Московском государстве XVIи XVIIвв. из права холопьего, из права на владение рабами, определившегося у нас еще в Xи XIвв.» [88],  - утверждал исследователь. Таким образом, в работах Яковлева довольно отчетливо прослеживается представление о взаимосвязи между холопством, имевшим истоками рабовладение, и крепостным правом – высшей формой феодальной зависимости. Надо отметить, что эта мысль была не нова для русской историографии. Так, генезис крепостничества и холопье право связывал еще В.О. Ключевский в своей статье «Происхождение крепостного права в России» и «Курсе лекций по русской истории». Эту идею поддерживали многие его ученики. 

 В приложении к тексту исследования Яковлев поместил источники, на которые он опирался в ходе своего исследования. Тем самым автор следовал своему принципу знакомить читателей не только с результатами работы, но и с тем документальным материалом, на котором эта работа основывалась.

Монография встретила неоднозначную оценку. Несмотря на официальное присуждение Сталинской премии, на книгу поступили противоречивые отзывы. В частном письме Яковлеву Б.Б. Кафенгауз, будучи его учеником, писал, что  «книга производит впечатление полной новизны и свежести в освещении такого старого, казалось бы, вопроса. Обращение к новым архивным материалам и тонкий анализ их привели Вас к крупнейшему научному достижению» [89].   Совсем иные оценки прозвучали от других историков.

Книга была подвергнута критике  на заседании историков в ЦК ВКП (б) в 1944 году.  С моральной точки зрения заседание представляло собой склоку между историками при активном участии власти, где каждый стремился обвинить как можно больше своих коллег. Критика на работу Яковлева (надо признать, иногда справедливая) прозвучала со стороны      В.И. Пичеты, Б.И. Сыромятникова, С.В. Бахрушина, А.М. Панкратовой.   А.М. Панкратова, видимо раздосадованная критическим отзывом Яковлева на книгу, выпущенную под ее редакцией, «Историю Казахской ССР», из-за чего ее лишили Сталинской премии, доставшейся как раз Яковлеву, заявила: «Его книга «Холопы»…не только не является марксистской, но и не является патриотической книгой» [90].    В итоге, отдельные идеи, имевшие место  в исследовании Яковлева, были официально осуждены. Так, в вину ему вменялось попадание под «влияние реакционных идей немецких историков»  и «возрождение националистической идеологии» [91]. 

Видимо, понимая шаткость своего положения, историк решил напомнить о своем особом статусе хорошего знакомого Ленина, который неоднократно помогал ему ранее. В 1944 г. он публикует небольшую статью о своих встречах с Лениным [92]. Статья должна была стать своеобразной индульгенцией для уже немолодого ученого.     

Несмотря на это, настоящий вал критики обрушился на Яковлева в 1945-1946 годах. Старый друг, С.В. Бахрушин, опубликовал критическую рецензию. В ней он писал: «Автор отвергает наличие рабовладельческой формации у восточных славян. Но данное заявление идет вразрез с разделами книги, посвященными Киевской Руси. Материалы этих разделов поданы автором так, будто речь идет о рабовладельческой стране» [93]. В заключении автор рецензии обвинил Яковлева в немарксистском подходе.

В противовес Бахрушину С.Б. Веселовский, выпустил не менее критический, но написанный исключительно в академическом духе разбор монографии. В ней автор, в частности,  опровергал неудачные попытки Яковлева генетически связать термины «холоп» и «славянин» [94].  Сдержано, но беспощадно и местами очень верно, рецензент раскритиковал и общий тон книги: «…проф. Яковлев пересказывает своими словами извлеченные им из архивов казусы, большей частью в хронологическом порядке, каждый казус за особым номером. Изложение казусов сопровождается иногда замечаниями, иногда автор делает некоторые обобщения, но в общем предоставляет читателю самому разбираться в массе полусырого архивного материала. Таким образом, «конкретность» изложения доведена до крайних пределов»[95].   

В чем же причина критики, казалось бы, официально признанной работы?  С.Б. Веселовский, славившийся своей научной принципиальностью, скорее всего, просто отвергал ошибочные представления Яковлева, поэтому заподозрить его в осознанной травле трудно. Правда, время для критики он выбрал неудачное.  Можно было бы предположить, что главным инициатором травли был Б.Д. Греков, поскольку тезис Яковлева о генезисе крепостничества из института холопства, очевидно, расходился с его концепцией социально-экономической эволюции России. Но сам Яковлев никогда не обвинял Б.Д. Грекова. С его точки зрения, главными его недоброжелателями были С.В. Бахрушин [96] и    А.М. Панкратова.  Последняя, как уже упоминалось, не могла простить Яковлеву рецензию на «Историю Казахской ССР», из-за которой книга была лишена Сталинской премии. В письме к   В.П. Потемкину от 16 августа 1944 г. Яковлев прямо указывает на эту причину: «…в связи с атакой на «Холопство» поговаривают о каких-то дальнейших выпадах против меня. Это все, конечно, за Казахстан»[97].   А вот найти причину конфликта с С.В. Бахрушиным сложно. По мнению А.А. Зимина, поводом для травли могло быть присуждение Яковлеву, в обход основного сообщества историков Института истории, Сталинской премии, что вызвало элементарную зависть [98]. Что же действительно случилось между двумя старыми приятелями и коллегами, на данный момент сказать очень сложно, возможно на это прольют свет дальнейшие архивные изыскания. Тем не менее, после этой травли Яковлев дистанцировался от  коллектива Института истории и продолжил свою научную деятельность в некотором удалении от коллег «по цеху».

В 1946 г. историк баллотировался в академики АН СССР, но, несмотря на то, что его выдвинули на соискание этого звания такие организации, как Чувашский научно-исследовательский институт языка, литературы и истории, Московский государственный библиотечный институт им.          В.М. Молотова, Центральный государственный архив древних актов, научный институт «Советская энциклопедия», а также группа ученых во главе с академиком Е.В. Тарле [99], Яковлев не получил звания. Во многом это было связано с той неблагоприятной атмосферой, которая сложилась вокруг историка после критики его исследования о холопстве.

В последние годы работы в Институте истории ученый сконцентрировался на археографической работе. Он сформировал группу по изданию таможенных книг XVIIв., куда входили многие молодые и уже известные исследователи (например, З.Н. Бочкарева, Т.Н. Новикова,          Л.Н. Пушкарев и др.). Плодом работы группы стал выпуск фундаментального издания «Таможенные книги Московского государства XVIIвека» под редакцией Яковлева [100].  

 В то же время Яковлев неоднократно возвращался и к своему методологическому исследованию «Эгерсис». Работа к тому времени разрослась до 900 страниц.  Попытки ее опубликовать окончились неудачей, поскольку представления Яковлева о природе познания не вписывались в  материалистическую концепцию. В концентрированной форме идеи, заложенные в книге, автор изложил в небольшой, самостоятельно напечатанной брошюре под аналогичным названием, которую он раздавал только самым близким друзьям и коллегам. Один экземпляр был обнаружен в фонде академика Л.В. Черепнина [101]. 

Название «Эгерсис» переводится с греческого как «пробуждение». Тем самым, автор указывал на революционный характер этой работы. Само исследование строилось на учении  э г е р т и з м а. Под этим термином Яковлев понимал идею «оволенного сознания» [102], т.е. такого сознания, которое целенаправленно концентрирует свою волю на познании мира. В его понимании эгертизм – это «совокупность гносеологических принципов и указаний, обозначающих общий поворот внимания к мыслительной воле» [103]. Историческое знание, в понимании автора, является знанием «изображающим и объясняющим». Но именно объяснения не хватает многим историческим работам.  По мнению историка, современные ему исторические исследования отличаются стремлением к упрощенному познанию исторической действительности, поэтому ученые должны сделать над собой усилие для воспитания в себе стремления к изучению действительности во всей ее сложности. Основой такого поворота должно было стать целенаправленное внимание к методологии исследования.

 Яковлев признавал, что «всякое знание и формы его условны и относительны» [104]. С точки зрения автора,  при исследовании прошлого ученый должен руководствоваться следующими посылами: «1) Осознанное знание гносеологически выше стихийного; 2) полное знание выше частичного; 3) отчетливое знание выше смутного; 4) классифицированное знание выше беспорядочно нагроможденного; 5) внутренне и внешне соображенное знание выше бессвязного, механически скученного; 6) методологически маневренное и реактивное знание выше только регистрирующего и отражающего» [105].  

«Эгерсис» напоминает скорее не классическое историко-методологическое исследование, а своеобразный кодекс исследователя, его этический катехизис. Из-за обилия терминов, в основном древнегреческого происхождения, вводимых автором, его работа крайне трудна для восприятия. Но, тем не менее, многие соображения историка остаются актуальными до сих пор. 

Одной из последних ярких работ историка стала его статья о своем учителе, В.О. Ключевском.   К  Ключевскому Яковлев до конца жизни относился с благоговением. По воспоминаниям   Л.Н. Пушкарева  над его рабочим столом всегда висел портрет автора «Курса лекций по русской истории» [106].

 Василию Осиповичу Яковлев посвятил обширную статью [107], сочетающую в себе как анализ исторической концепции великого историка, так и личные воспоминания Яковлева о своем учителе. Для него Ключевский-человек и Ключевский-ученый были неразрывны.  В работе достаточно рельефно была высказана мысль о том, что наследие великого историка продолжает влиять на развитие советской исторической науки.

В статье он обратил внимание на уникальную манеру чтения             Ключевским лекций, принесшую ему всеобщую славу. Он отметил его бескорыстность, любовь к своей профессии, стремление помочь студентам. Обо всех этих качествах Яковлев знал не понаслышке. Именно                    Ключевский помог ему вернуться в Московский университет после того, как его выгнали за участие во всеобщей студенческой забастовке в 1899 году. 

Яковлев подчеркивал, что верность научной традиции, которую Ключевский перенял от своих более старших коллег, позволила ему получить «замечательную школу тонкой и надежной критической работы». Автор подробно описал  быт Ключевского, который, несмотря на всеобщее признание, продолжал жить более чем скромно: «До своей предсмертной болезни он обходился даже без особой кровати и спал всегда в кабинете на диване и сам раскидывал для ночлега скатанную для него кровать» [108]. В этом отрывке рельефно проглядывается стремление Яковлева придать образу Ключевского подвижнический характер.

Значительная часть статьи была посвящена рассмотрению исторических взглядов Ключевского. Здесь автор позволил себе бросающуюся в глаза модернизацию  его концепции. Очевидно, в угоду сложившейся политической обстановке исследователь написал следующее: «В царствование Ивана IVбыло сокрушено мешавшее <…> ходу дел своими настроениями и выступлениями старое боярство, неспособное изжить свои удельные претензии» [109].  Напомним, что Ключевский рассматривал  деятельность Ивана IVво многом как случайный исторический эпизод.  Яковлев же построил пересказ его взглядов таким образом, что получалось, будто бы в концепции Ключевского все действия Ивана IVбыли направлены на сокрушение  пережитков удельной эпохи и тем самым приобретали важный исторический смысл. Такая трактовка органично вписывалась в сталинскую историческую концепцию, восхвалявшую Ивана IV. В этом, очевидно, проявилось стремление автора «осоветить» Ключевского, подогнать его научное наследие под «современные требования». 

Впрочем, даже такой шаг не спас автора статьи от резких критических выпадов как в его адрес, так и в адрес его покойного учителя.  Статья Яковлева, как, впрочем,  и вся его остальная деятельность, была подвергнута критике  В.И. Шунковым на заседании ученого совета Института истории «По обсуждению недостатков и задач научно-исследовательской работы института» 18 октября 1948 г. Докладчик  в негативном ключе отметил, что Яковлев показал непреходящее значение трудов Ключевского, в том числе и для советской исторической науки:  «…создается впечатление, что современная историческая наука возникла как простой преемник развития предыдущих прогрессивных учений. Разве здесь не воскуряется фимиам буржуазной науке?»[110]. 

В журнале «Вопросы истории» в самом начале борьбы с «космополитами» и «буржуазными объективистами» появилась редакционная статья, в которой утверждалось, что «Яковлев опубликовал статью о Ключевском, наполненную безудержным восхвалением этого историка».   Особенно возмутило авторов заметки то, что Яковлев изобразил Ключевского как предшественника всей современной ему историографии, тем самым, связав советскую и дореволюционную историческую науку [111].

Другая разгромная  статья была напечатана тогда еще начинающим историком В. Т. Пашуто [112].  В рецензии, написанной на «Ученые записки», где была опубликована статья Яковлева, В.Т. Пашуто писал: «…статья       А.И. Яковлева чужда марксисткой историографии».  Автор обрушился на утверждение Яковлева, что именно верность критическому подходу к историческому источнику позволила автору «Курса лекций»  получить объективные представления об историческом процессе. В.Т. Пашуто утверждал: «Это положение не может быть принято, так как приемы буржуазного источниковедения основаны на определенных классовых, политических принципах». По мнению рецензента, Яковлев «написал не научную историографическую статью, а панегирик Ключевскому, и тщетно было бы искать в этой работе попытки методологически правильно оценить творчество Ключевского».Напоследок автор рецензии сделал следующий вывод: «…редколлегия «Записок» отошла от принципа большевистской партийности и допустила грубую политическую ошибку, напечатав статью А.И. Яковлева» [113].  Симптоматично, что рецензия была опубликована в том же номере, что статья Л.В. Черепнина, критиковавшая наследие академика А.С. Лаппо-Данилевского [114].  

Некоторая часть критики была, безусловно, верна. Так, излишняя бытовая детализация помещала автору написать действительно научный портрет великого историка. Но в целом тон рецензии был вызывающим. В науке, как и во всей стране, шла кампания борьбы с космополитами и «буржуазным объективизмом», поэтому обвинения  в «немарксиском подходе» могли дорого обойтись уже немолодому корифею исторической науки. Щекотливость ситуации заключалась еще и в том, что В.Т. Пашуто был одно время довольно близок к Яковлеву и участвовал в его домашнем семинаре, посвященном морозовским актам [115].

Историк болезненно реагировал на травлю в печати. Ко всему прочему Отдел агитации и пропаганды ЦК партии в 1949-1950-х гг. проводил проверки в Институте истории, и Яковлев попал под пристальное внимание «органов». По итогам проверок была вынесена следующая резолюция: «Академик С.Б. Веселовский и член-корреспондент А.И. Яковлев проповедовали идеалистические концепции буржуазно-либерального толка, порой сближающиеся с кадетскими» [116].

Яковлев помнил, так же как многие другие представители его поколения, «Академическое дело» и опасался повторения тех событий. В 1950 г. он написал обстоятельное письмо академику, президенту академии С.И. Вавилову, где отметал все обвинения в «буржуазном объективизме» и напоминал о своих заслугах перед наукой [117].   Очевидно, что эти события способствовали ухудшению здоровья Яковлева, умершего 30 июля 1951 года. Историка похоронили на Новодевичьем кладбище. После его смерти в журнале «Вопросы истории» появился некролог, написанный его учеником Л. В. Черепниным [118].  

Алексей Иванович Яковлев оставил заметный след в исторической науке. По воспоминаниям современников, он был человеком, который умел располагать к себе других. Эта черта характера способствовала тому, что Яковлев был дружен практически со всеми крупными учеными своего времени. Его жизнь и научная деятельность помогли донести ценности московской исторической школы до следующего поколения исследователей, сгладив тем самым разрыв между эпохами в  отечественной историографии. На примере научного творчества Яковлева можно отчетливо проследить эволюцию московской исторической школы в первой половине XXвека.  Чертами этого научного сообщества были интерес к истории XVIIв., повышенное внимание к археографической работе (что было несвойственно московским историкам предыдущего поколения), предельная концентрация фактического материала в историческом исследовании. При этом представители младшего поколения московских историков сохранили многие черты своих более старших коллег: внимание к социальным и юридическим аспектам развития общества, интерес к истории колонизации и финансовой истории.

Несмотря на бурное и неоднозначное время, А.И. Яковлев оставил многоплановое и интересное  наследие. Многое из него остается неизвестным широким научным кругам.  Поиск и публикация неизвестных работ   историка является важной задачей историографической науки.    

 

 

Примечания:

 1. Бочкарев В.Н. А.И. Яковлев // Записки Мордовского научно-исследовательского института языка, литературы и истории. 1952. № 15. С. 101-120; Краснов Н.Г. Иван Яковлев и его потомки. Чебоксары, 1998. С. 300-311. Александров Г.А. Историк А.И. Яковлев // Александров Г.А. Чувашские интеллигенты. Биографии и судьбы. Чебоксары, 2002. С. 172-201 Он же. Алексей Иванович Яковлев – историк, археограф, педагог // Вопросы истории. 2003. № 8. С. 151 – 158. Он же. Прекрасный работник для русской науки и школы // Ученые: иллюстрированное издание. Т.4. Чебоксары, 2006.

  2. Душинов С.М. К истории отечественной археографии (издания, подготовленные         А.И. Яковлевым) // Археографический ежегодник. 1976. М., 1977. С. 111-120; Он же. Личные фонд А.И. Яковлева в Архиве АН СССР // Советские архивы. 1981. № 5. С. 48-52; Клапиюк, В. Т. А. И. Яковлев – историк, педагог, библиотекарь, библиограф: (к 60-летию великой победы и 75-летию МГУКИ) // Вестник МГКУИ. 2005. № 2.  С. 144-150.

  3. Яковлев И.Я. Моя жизнь. М., 1997. С. 388. 

  4. Там же. С. 392.

  5. АРАН Ф. 665 (А.И. Яковлева). Оп.1. Ед.хр. 214.

  6. Яковлев И.Я. Указ. соч. С. 355.

  7. АРАН Ф. 665. Оп.1. Ед.хр. 119. Л. 4-6.

  8. Там же. Ед.хр. 1.

  9. Там же. Л. 211 об.

  10. Ключевский В.О. Происхождение крепостного права в России // Ключевский В.О. Сочинения в 9 томах. М., 1990. Т. VIII. С. 124, 192.

  11. АРАН Ф. 665. Оп.1. Ед.хр. 1. Л. 213-213 об.

  12. Там же.

  13. Там же. Л. 220.

  14. Там же. Л. 228 об.

  15. Там же. Л. 229.

  16. Там же. Л. 230-230 об.

  17. Там же. Л. 234.

  18. Там же. Л. 278 об.

  19. Там же. Ед.хр. 274. Л. 18.

  20. Там же. Ед.хр. 2.

  21. Там же.

  22. ГА РФ Ф. 63. Оп. 1. Д. 80. Т.1.; Д. 408.

  23. АРАН Ф. 665. Оп.1. Ед.хр. 390. Л. 10 об.

  24. Ключевский В.О. Дневники и дневниковые записи // Ключевский В.О. Сочинения в 9 томах. М., 1990. Т. IX. С. 311. 

  25. Там же. С. 489.

  26. Яковлев И.Я. Письма. Чебоксары, 1985. С. 237.

  27. АРАН  Ф.665. Оп. 1. Ед.хр. 121. 

  28. Наместничьи, губные и земские уставные грамоты Московского государства / под ред. А.И. Яковлева. М., 1909. 

  29. Краснов Н.Г. Иван Яковлев и его потомки. Чебоксары, 1998. С. 309.

  30. Коваль Л.М. Князь В.Д. Голицын и Румянцевский музей. М., 2007. С. 104, 112 и др.

  31. Пресняков А.Е. Письма и дневники. 1889-1927. СПб., 2005. С. 656.

  32. См. переписку: АРАН Ф. 665. Оп.1. Ед.хр. 295.

  33. Дубровский А.М. С.В. Бахрушин и его время. М., 1992. С. 37.

  34. Богословский М.М. Ключевский – педагог // Богословский М.М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. М., 1987. С. 62.

  35. Яковлев А.И. «Безумное молчание» // Сборник   статей, посвященных Василию Осиповичу Ключевскому. М., 1909. С. 652.

  36. Там же. С. 676-677.

  37. Яковлев И.Я. Указ.соч. С. 396. 

  38. Яковлев А.И. Засечная черта Московского государства в XVII веке. М., 1916. С. II.

  39. Там же. С. III.

  40. Там же. С. 5.

  41. Там же. С. 284.

  42. Там же. С. 13.

  43. Там же. С. 285.

  44. Там же. С. 287.

  45. Веселовский С.Б. Рец. на кн.: Готье Ю.В. «Замосковный край в XVII веке. Опыт  исследования по истории экономического быта Московской Руси. М., 1906. // Журнал Министерства народного просвещения. Новая серия. 1908. Ч. 13. С. 413-431.

  46. Он же. Сошное письмо: Исследование по истории кадастра и посошного обложения Московского государства. Т.1-2. М., 1915-1916.

  47. Яковлев А.И. Приказ сбора ратных людей. М., 1917. С. 7-9.

  48. Там же. С. 17.

  49. Там же. С. 30.

  50. Там же. С. 543.

  51. Там же. С. 545.

  52. Там же.

  53. Там же. С. 551.

  54. Яковлев А.И.  Счетное дело Приказа сбора ратных людей. М., 1916.

  55. АРАН Ф. 665. Оп 1. Ед.хр. 274. Л. 4.  

  56. Деникин А.И. Очерки русской смуты. Август 1917…М., 1991. С. 50; Милюков П.Н. История второй русской революции. М., 2001. С. 357.

  57. Готье Ю.В. Мои заметки // Вопросы истории. 1992. № 1. С. 124.

  58. Там же. 1991. № 11. С. 158.

  59. ГА РФ р-5325 Оп. 9. Ед.хр. 53. Л. 3 об; Пресняков А.Е. Реформа архивного дела // Русский исторический журнал. 1918. Кн. 5. С. 220; Николаев А.С. Реформа архивного дела в России // Исторический архив. 1919. Кн. 1.; Летопись архивной жизни // Там же. С. 486. 

  60. Жиркевич А.В. Мои встречи с И.Я. Яковлевым. Чебоксары, 1998. С. 219.

  61. Там же. С. 245.

  62. Там же. С. 246.

  63. АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 222.

  64. Александров Г.А. Историк А.И. Яковлев // Александров Г.А. Чувашские интеллигенты. Биографии и судьбы. Чебоксары, 2002. С. 186.

   65. АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 35-36.   

  66. Там же. Ед.хр. 225.

  67. Академическое дело 1929-1931 гг. Вып. 1. СПб., 1993. С. 9.

  68. АРАН Ф. 1759 (М.Н. Покровского). Оп. 4. Ед.хр. 309. Л. 3-3 об.

  69. АРАН Ф.665. Оп. 1.  Ед.хр. 274. Л. 5.  

  70. Там же. Ед.хр. 44.

  71. Пушкарев Л.Н. Три года работы с А.И. Яковлевым // Историографический сборник. Вып. 19. Саратов, 2001. С.  160. 

  72. АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 38.

  73. Яковлев А.И. Введение // Новгородские записные кабальные книги  100-104 и 111 годов (1591-1596 и 1602-1603 гг.). М.-Л., 1938. С. IV.

  74. АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 39.

  75. Яковлев А.И. Археографическое введение // Акты хозяйства боярина Б.И. Морозова. Ч. 1. М.-Л., 1940.        С. 4.

  76. АРАН Ф. 665. Оп.1. Ед.хр. 338. Л. 12 об.

  77. Веселовский С.Б. – Яковлеву А.И. Казань, 26 сентября 1941 г. // Переписка С.Б. Веселовского с отечественными историками. М., 1998. С. 471.

  78. Яковлев А.И. Холопство и холопы в Московском государстве XVII в. М.-Л., 1943. Т.1. С. 6.

  79. Там же. С. 11.

  80. Там же.

  81. Там же. С. 13.

  82. Там же. С. 21.

  83. Там же. С. 28.

  84. Там же. С. 28-29.

  85. Там же. С. 31.

  86. Там же. С. 43 – 45.

  87. Там же. С. 36.

  88. Яковлев А.И. Очерк истории крепостного права до половины XVIII века // Великая реформа. М., 1911. С. 3.

  89. АРАН Ф. 665. Оп.1. Ед.хр. 377. Л. 1.

  90. Стенограмма совещания по вопросам истории СССР в ЦК ВКП(б) в 1944 году // Вопросы истории. 1996. № 2. С.

  91. Новые документы о совещании историков в ЦК ВКП (б) (1944 г.) // Вопросы истории. 1991. № 1. С. 191, 203.

  92. Яковлев А.И. Четыре встречи с В.И. Лениным // Исторический журнал. 1944. № 1-2.

  93. Бахрушин С.В. О работе А.И. Яковлева «Холопство и холопы в Московском государстве XVII в.» // Большевик. 1945. №3-4. С. 74.

  94. Веселовский С.Б. рец. на книгу: Яковлев А.И.  Холопство и холопы в Московском государстве XVII в. // Исторический журнал. 1944. № 10-11. С. 114-119.

  95. Там же. С. 114.

  96. АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 274. Л. 8.

  97. АРАН Ф. 574 (В.П. Потемкин). Оп. 4. Ед.хр. 70. Л. 6-6об.

  98. Зимин А.А. Патриархи // Александр Александрович Зимин. М., 2005. С. 42.

  99. АРАН Ф. 1577. (Институт истории АН СССР). Оп. 2. Ед.хр. 194. Л. 56. 

  100. Таможенные книги Московского государства XVII века. Т.1-3. М.-Л., 1950.

  101. АРАН Ф. 1791. (Л.В. Черепнин) Оп.1. Ед.хр. 467.

  102. Там же. Л. 95.

  103. Там же. Л. 9.

  104. Там же. Л. 98.

  105. Там же.

  106. Пушкарев Л.Н. Указ. соч. С. 157.  

  107. Яковлев А.И. В.О. Ключевский (1841 – 1911) //  Записки Научно-исследовательского института при Совете Министров Мордовской АССР. Вып. 6. Саранск, 1946. С. 94-131.

  108. Там же. С. 128.

  109. Там же. С. 125.

  110. АРАН Ф. 1577. Оп. 2. Ед.хр. 194. Л. 44.

  111. Против объективизма в исторической науке // Вопросы истории. 1948. № 12. С. 7-10.

  112. Пашуто В.Т. Рец. на книгу: Записки  Научно-исследовательского института при Совете Министров Мордовской АССР. Т. 6. 1946; Т.9. 1947. Саранск // Вопросы истории. 1949. № 8. С. 136-140.

  113. Там же. С. 140.

  114. Черепнин Л.В. А.С. Лаппо-Данилевский – буржуазный историк и источниковед // Вопросы истории. 1949. № 8.

  115. Зимин А.А. Указ. соч.  С. 43. 

  116. Цит. по: Клапиюк, В. Т. А. И. Яковлев – историк, педагог, библиотекарь, библиограф: (к 60-летию великой победы и 75-летию МГУКИ) // Вестник МГКУИ. 2005. № 2.  С. 150.

  117. АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 274.

  118. А.И. Яковлев [Некролог] // Вопросы истории. 1951. № 9. С. 168. 

  

Опубликовано: История и историки. 2008. Историографический вестник. М., 2010. С. 289-317.