Отечественная история и историография


Виталий Витальевич Тихонов Об одной тенденции развития отечественной историографии в начале XX века (историко-антропологические работы А.И. Яковлева и С.В. Бахрушина)

 

Развитие исторического познания в XXв. привело к так называемому антропологическому повороту, который стал ответом как на социальный заказ, так и потребности самой науки. Несомненным лидеров в данном направлении исследований была и продолжает оставаться знаменитая «школа Анналов». В России интерес к данному подходу занимает устойчивое положение в научной среде, становится необходимым компонентом исторического исследования. На волне интереса к историко-антропологическому подходу в нашей стране возник закономерный вопрос о том, насколько  собственные традиции отечественной исторической науки могут способствовать развитию антропологических исследований.

Традиционно считается, что, по сути, единственной работой, которую можно с полным правом отнести к историко-антропологическим, долгое время оставалась книга Б.А. Романова «Люди и нравы Древней Руси»[1].  Исследование было написано еще в 1940 г., но из-за различных препятствий увидело свет только в 1947 году[2]. Но были ли предшественники у этого, безусловно, выдающегося труда?

Известный специалист по исторической антропологии, М.М. Кром, с иронией пишет о том, что «в каждой стране обнаруживается целая плеяда исследователей, чьи идеи оказываются теперь созвучными новому направлению»[3]. На взгляд автора, причиной этому является стремление современных специалистов обрести научную традицию, показать свою приверженность тенденциям эволюции национальной историографии.   В то же время сам он указывает на то, что в отечественной  гуманитарной мысли были предпосылки для  развития историко-антропологических исследований. В числе отечественных историков, вплотную подошедших к изучению истории менталитета, М.М. Кром называет Л.П. Карсавина[4].  

Не ввязываясь в поиски первооткрывателя данного подхода в нашей стране, в данной работе хотелось бы отметить, что историко-антропологический ракурс изучения прошлого был присущ  и представителям младшего поколения учеников В.О. Ключевского[5], в частности А.И. Яковлеву и С.В. Бахрушину, работы которых и будут разобраны в данной статье.

Отечественная историческая наука в конце XIX– начале XXвв. отличалась повышенным интересом к социально-экономическим проблемам исторического процесса. В русле этой тенденции прослеживался интерес к историко-бытовым и культурно-психологическим аспектам истории, вытекавшим из постулатов психологического детерминизма (являвшегося одной из вариаций позитивистской парадигмы) об определяющем влиянии психологии на развитие общества.  В то же время в данном подходе существовали только предпосылки историко-антропологического взгляда на историю, поскольку психология общества (менталитет) выступала в подходах мэтров позитивизма как некая внеисторическая категория. Реальное развитие данного подхода зависело от традиций и потенций национальных исторических школ. В русской исторической науке такие предпосылки существовали. Их появление требует специального исследования, поэтому в данной статье ограничимся лишь констатацией их наличия. Среди трудов по этой тематике можно вспомнить исследования И.Е. Забелина о домашнем быте русских царей и цариц, Н.Д. Чечулина о русском провинциальном обществе во второй половине XVIIIв. и т.д. В них уже прослеживаются попытки историко-психологической интерпретации тем, внимание к повседневной жизни в прошлом.   

Мастером историко-психологических портретов (в том числе и коллективных) был В.О. Ключевский. Его блестящие очерки, составлявшие органическую часть его курса лекций, приобщали студентов и молодых ученых к такому взгляду на историю.   Именно в творчестве мэтра следует искать истоки интереса к историко-антропологическим исследованиям среди его учеников.

В 1909 г., в связи с тридцатилетием педагогической деятельности     В.О. Ключевского, в научных кругах возникла идея опубликовать в честь этого события сборник. В подготовке сборника Яковлев, который до конца жизни сохранил благоговейное отношение к В.О. Ключевскому, сыграл одну из ключевых ролей, решая массу проблем организационного характера[6].  Именно в сборнике в честь В.О. Ключевского была опубликована первая крупная работа Яковлева, статья «Безумное молчание».

Исследование было посвящено массовой психологии периода Смутного времени. В ней историк обратил внимание на «психологическое перерождение общества». Психологические аспекты Смутного времени отмечались еще С.М. Соловьевым, В.О. Ключевским и С.Ф. Платоновым, но в работе тогда еще молодого, начинающего историка они приобрели конкретно историческое содержание. Если С.М. Соловьев исходил из абстрактной мысли падения общей нравственности в результате опричнины[7], то Яковлев на основе источников показал сложный путь перерождения массовых настроений, тесно связав их с ходом Смуты. Ключевым термином, которым в данном случае оперировал автор, был термин «общественное сознание».  Еще В.О. Ключевский указывал на изменение «политического сознания» после событий Смутного времени[8]. Но Яковлев в данном случае выбрал более нейтральный и уместный термин, который указывал не на осмысленную политическую позицию, а именно на сознание, в котором выделяется и иррациональное составляющее.

С его точки зрения, «русские люди пережили в смуту сложный психологический перелом <…> Начав Смуту очень беспечно, с легким сердцем пустившись в авантюры самозванщины, они  кончили Смуту с прояснившимися в их сознании понятиями общего блага, отечества и государства»[9]. Автор проследил как менялось массовое сознание в данный период. Если вначале письменные памятники рассматривали Смуту как «умножение грехов», то есть в русле традиционных провиденциальных концепций, то по мере развития кризиса в источниках появляется идея «общественной ответственности и  общественной организации», когда ответственность за грехи падает на всех. Тем самым в обществе родилось стремление исправить положение дел.  Более того, по мнению автора, «прояснение в руководящих элементах русского общества идеи ответственности сделалось, вероятно, поворотным моментом в развитии событий Смуты <…> почувствовав себя ответственными за политический порядок, они не могли не почувствовать себя и хозяевами его»[10]

В статье Яковлева мы наблюдаем понимание и того, что менталитет людей ушедших эпох отличался от психологии современного человека. «Итак, современники Смуты видели источник ее не столько в политических или экономических кризисах XVIIвека, - вывод, к которому пришла современная историография, - а в «грехах», в той нравственной неурядице, которой, по их мнению, страдало русское общество»[11].

В работе автор использовал в основном хорошо знакомые ученым исторические источники: повести Смутного времени, летописные известия и т.д. Но исследователь подошел к уже известному материалу с другой точки зрения, нежели предыдущие историки. Новаторство статьи не подлежит сомнению. Яковлев предложил, использую современную терминологию, историко-антропологическое исследование, ценность которого велика и сейчас. Насколько благосклонно научное сообщество приняло работу молодого историка, свидетельствует тот факт, что, рецензируя книгу Г.В. Плеханова «История русской общественной мысли», А.А. Кизеветтер упрекнул Плеханова, утверждавшего, что Смута не повлияла на общественные настроения, в незнании статьи Яковлева. «Напрасно наш автор не посчитался с прекрасной статьей А.И. Яковлева «Безумное молчание» <…>, где весьма тонко очерчена эволюция общественных взглядов, отразившаяся в записках современников о Смуте»[12].  Статья на долгие годы стала обязательным чтением для специалистов по истории Смутного времени. Тем не менее, те тенденции творчества ученого, которые проявились в данной работе, в дальнейшем не стали определяющими.

 Статья другого выдающегося представителя московских историков, С.В. Бахрушина, «Политические толки в царствование Михаила Федоровича»[13], является как бы продолжением работы Яковлева. Если в первой рассматривались общественное сознание периода Смуты, то теперь Бахрушин пристальное внимание обращает на настроения в первые годы после Смутного времени.

Статья не была опубликована при жизни автора. По мнению современных издателей, она была написана после 1918 г. и не позднее середины 1920-х годов[14]. С данной датировкой следует согласиться. Бахрушин отталкивался от мысли В.О. Ключевского об изменении настроений московского общества. Своей задачей он видел изучение «политических интересов эпохи <…> и направление тогдашней политической мысли»[15]. Но автор сам указывает на то, что в то время политическая мысль отсутствовала в современном ее понимании. Автор связывал это с «примитивностью вообще всего строя и отношений, существовавших в молодом государстве»[16]. Политическая мысль бытовала в форме хаотичных пересудов, слухов, то есть того, что в историографии сейчас называется массовым общественным настроением. Именно на эти обрывки информации и обратил внимание Бахрушин.

Для решения поставленных задач, исследователь использовал значительно больше источников, нежели это было сделано в работе Яковлева. Он черпал информацию как из хорошо известных сочинений, так и вновь найденных в архивах документах. Так, автор активно использовал следственные дела, где нашел множество информации по социальным настроениям в Московском царстве первой половины XVIIвека.

Также как и Яковлев, Бахрушин в начале отмечает, что «люди Московского государства вышли из Смуты с горячей жаждой порядка и покоя»[17]. Но уже дальнейшие исследовательские находки историка во многом опровергают этот тезис. Он обнаруживает огромное количество свидетельств о том, что  обстановка в обществе была достаточно напряженной.

В работе автор отмечает то, что интерес к политике у простых жителей ограничивался вниманием к жизни царя[18].  Гораздо больше простых людей волновали проявления социальной несправедливости, которую они всегда связывали с боярами и дворянством. Бахрушин объясняет это тем, что власть государя, носившая вотчинный характер, проникала во все сферы жизни государства. Здесь историк уловил важную черту политической культуры того времени: концентрацию всех сторон жизни государственного аппарата на личности самодержца, что целиком и полностью подтвердили современные исследования, в том числе и в области исторической антропологии[19].  

В своей работе Бахрушин большое внимание уделяет изучению различных слухов, которых ходили по государству в первые годы после Смуты. Здесь и слухи о царевиче Дмитрии, пересуды о патриархе Филарете, рассказы о самом царе. Исследователь отмечает, что ни один царь не умер без того, чтобы после его смерти не ходили толки о ее насильственном характере[20]. Автор совершенно верно указал на огромное значение  слухов в условиях той социальной напряженности, которая существовала на тот момент в государстве. 

Подводя итоги, автор с сожалением замечает: «Смута, всколыхнув было политическую мысль, в общем итоге прошла почти бесследно для политического воспитания масс»[21].  Один шаг оставался до признания особого менталитета у людей того времени по сравнению с современниками Бахрушина, но он его не сделал.

Серию историко-антропологических исследований Бахрушина продолжили статьи, посвященные рассмотрению конкретных рядовых деятелей  XVIIв. В таком ключе написана статья о Павле Хмелевском, авантюристе, поляке на службе русских, сосланного за провинности в Сибирь[22]. Через призму судьбы этого историк показывает нравы небольших сибирских поселений XVIIв. и ту беспринципную борьбу за власть, проходившую там. Самого Хмелевского исследователь рисует неуравновешенным и жестоким человеком.

Данный подход нашел продолжение. В статье, впервые опубликованной в 1924 г. и освещавшей жизнь сибирского воеводы А.Ф. Палицына, историк справедливо писал: «…люди русского государства, их нравственная физиономия, их интересы, качества и недостатки мало привлекали внимание  исследователей, и можно сказать, что до сих пор русский человек XVI-XVIIвв. остается для нас неизвестным»[23].  Таким образом, автор на основе открытого им т.н. «Мангазейского дела» предполагал  через жизнь отдельного человека  рассмотреть эпоху.   Бахрушин находил немало типичных черт в судьбе воеводы, но еще больше его интересовала уникальность Палицына.

Историк отметил, что Палицын прошел через битвы Смутного времени, предопределившие такие качества его характера как, с одной стороны, решительность, а с другой – самоуверенность. Это особенно ярко проявилось во время его воеводства в Мангазее. Бахрушин подробно описал повседневную жизнь как городка, так и своего героя, с его самодурством, диктаторскими замашками, моральной нечистоплотностью, мздоимством. В то же время он отметал и начитанность, и ум Палицына, что проявилось в его донесениях, написанных изысканным литературным языком.  Большой интерес воевода проявлял и к европейской культуре. «Впечатлительный, талантливый, в достаточной мере образованный, он в личные отношения, и в свои писания, и в порученное ему дело управления <…> вносил страстность своего темперамента, оригинальность мысли, широту понятий»[24], - рисовал историк психологический портрет своего героя.  Подводя итоги, Бахрушин видел в Палицыне «намек на зарождение русской интеллигенции»[25]

Обе статьи написаны, по современной классификации, в русле микроисторического подхода, когда внимание к деталям позволяет лучше понять изучаемую эпоху. Истоками данных работ являются, очевидно, исторические портреты и исследования их учителя, Ключевского, также большое внимание уделявшего социально-психологическим аспектам истории. Данный ракурс позволил  Бахрушину выявить новые тенденции в развитии русского общества: формирование вначале небольшого слоя русских людей, отдававших свои симпатии западной культуре, что явилось предпосылкой вестернизации  страны в XVIIIв. 

Появление статей, посвященных тематике массовых настроений эпохи Смутного времени, очевидно, было навеяно Яковлеву Первой русской революцией, а Бахрушину – революциями  и гражданской войной. Именно тогда стало ясно насколько настроения масс способны повлиять на ход истории.       

 Резюмируя, отметим, что появление выше проанализированных  работ было связано как с общими тенденциями развития российской историографии в начале XXв., так и с тем социальным фоном, на котором они писались. Определенное внимание к общественным настроениям ушедших эпох, как уже говорилось, можно найти у представителей и более старшего поколения русских  историков, но в отличие от них, работы Яковлева и Бахрушина строятся не на абстрактных и антиисторичных идеях «мирового духа», «народного темперамента» и т.д., а на конкретном историческом материале. В этом данные работы похожи на те исследования, которые проводились в рамках школы Анналов М. Блоком и представителями  ее третьего поколения. Их характерной чертой был интерес к истории ментальностей,  стремление изучить жизнь и представления о жизни «маленького человека», проникнуть в его психологический мир. 

К сожалению, историко-антропологические исследования не получили дальнейшего развития в нашей стране. Связано это было с   ломкой научного сообщества, произошедшей в 1920-30-е гг., и последовавшего монометодологического диктата.  Тем не менее, мы можем с уверенностью сказать, что отечественная историческая наука, и в частности московская школа, развивалась не только в общем русле с мировой историографией, но где-то даже опережала ее. Не случайно такой авторитетный американский специалист, как Т. Эммонс, указывал на то, что ученики В.О. Ключевского во многом  предвосхитили появление французской школы Анналов[26], что подтверждается и анализом историко-антропологических исследований Яковлева и Бахрушина. Стоит также указать, что в данном случае работы московских историков находились в русле общего развития российской исторической науки, которая (опережая европейскую) направила свои усилия на изучение социально-психологических аспектов исторического процесса. Специально занимавшийся этой проблемой В.И. Шувалов пришел к выводу: «…именно в России, конечно, не совсем осознано и не считая данную тематику центральной, впервые в мировой теоретической мысли проблема менталитета была сформулирована в заданной плоскости»[27].

Таким образом, отечественная историческая наука накануне 1917 г., вероятно,  вплотную приблизилась к постановке вопроса о необходимости историко-антропологического подхода в изучении прошлого.  Дальнейшие события прервали этот процесс. Тем не менее,  работы историков начала XXв. заложили весомые камни в фундамент развития отечественной науки, став важным историографическим фактом.



[1]Горский А.А. «Всего еси исполнена земля русская…».  Личность и ментальность русского Средневековья. М., 2001. С. 8. 

[2]Панеях В.М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб., 2000. С. 178, 213-226.

[3]Кром М.М. Историческая антропология. 2-е изд. СПб., 2004. С. 16.

[4]Там же. С. 23, 99.

[5]На интерес к исторической психологии одного из представителей этого поколения историков, С.Б. Веселовского,  указывает и В.Д. Назаров. См: Назаров В.Д. Проблемы феодального землевладения в трудах академика С.Б. Веселовского // Советская историография аграрной истории СССР (до 1917 г.). Кишинев, 1978. С. 219-220

[6]Богословский М.М. Ключевский – педагог // Богословский М.М. Историография, мемуаристика, эпистолярия. М., 1987. С. 62.

[7]Иллерицкий В.Е. Сергей Михайлович Соловьев. М., 1980. С. 123.

[8]Ключевский В.О. Курс лекций по русской истории // Сочинения в IXтомах. Т. III. М., 1988. С. 62-63. 

[9]Яковлев А.И. «Безумное молчание» // Сборник   статей, посвященных Василию Осиповичу Ключевскому. М., 1909. С. 652.

[10]Там же. С. 676-677.

[11]Там же. С. 678.

[12]Кизеветтер А.А. Новый труд Г.В. Плеханова по русской истории // Голос минувшего. 1916. № 1. С. 333.

[13]Бахрушин С.В. Политические толки в царствование Михаила Федоровича // Бахрушин С.В. Труды по источниковедению, историографии и истории России эпохи феодализма. М., 1987. С. 87-117.

[14]Дубровский А.М. Предисловие // Там же. С. 10.

[15]Бахрушин С.В. Политические толки в царствование Михаила Федоровича …С. 87.

[16]Там же. С. 90.

[17]Там же.

[18]Там же. С. 114.

[19]Например: Кивельсон В. «Мужское волшебство высокого уровня». Политическое колдовство при московском дворе // Родина. 2004. № 12. С. 22-25.

[20]Бахрушин С.В. Указ. соч. С. 111.

[21]Там же. С. 115.

[22]Бахрушин С.В. Павел Хмелевский // Сборник статей по русской истории, посвященный С.Ф. Платонову. СПб., 1922. С. 269-285. 

[23]Бахрушин С.В. Андрей Федорович Палицын // Бахрушин С.В. Научные труды. Т. III. Ч. 1. М., 1955. С. 175.

[24]Там же. С. 193.

[25]Там же. С. 197.

[26]Эммонс Т. Ключевский и его ученики // Вопросы истории. 1990 № 10. С. 57. 

[27]Шувалов В.И. Социально-психологический аспект изучения истории в российской историографии последней трети XIX– первой половины XXвв. М., 2001. С. 49. 

Опубликовано: Ежегодник историко-антропологических исследований. 2010: РУДН. М., 2010. С. 328-335.