Отечественная история и историография


Виталий Витальевич Тихонов Н.М. Карамзин как историограф в оценке представителей московской исторической школы конца XIX – начала XX вв.

 

Фигура Н.М. Карамзина постоянно привлекала к себе пристальное внимание своим значением для русской культуры в общем и отечественной исторической науки в частности. Отношение к наследию «Колумба древностей российских» традиционно является индикатором состояния историографии.  

В конце XIX– начале XXвв. в Московском университете сформировалась специфическая научная школа,  со своими стандартами научности, которые проецировались на анализ предшествовавшей им историографической традиции. Формирование школы проходило под непосредственным влиянием концепций и конкретно-исторических исследований С.М. Соловьева и В.О. Ключевского. Немаловажным направлением исследований историков московской школы были историографические штудии. Фигура Карамзина неизбежно оказывалась в центре осмысления процессов, проходивших в русской историографии.

Один из основателей школы, С.М. Соловьев, сам выросший на «Истории Государства Российского», написал обстоятельный критический разбор труда Карамзина. Он постарался поставить под сомнение представление о том, что книга Карамзина – уникальное явление в том смысле, что у ее автора не было предшественников. Ученый заметил, что на  Карамзина определяющее влияние оказывала традиция историописания XVIIIв., само развитие историографии в XVIIIв. подготовило появление его труда. Подобно историкам XVIIIв. он смотрел на историю как на науку опыта. В то же время, по мнению С.М. Соловьева,  Карамзин уже предчувствовал в истории «науку народного самопознания», стремясь определить отношение прошлого к настоящему[1].  Давая оценку «Истории Государства Российского», С.М. Соловьев подчеркивал, что этот труд не соответствовал уровню развития исторической науки XIXв., всецело принадлежа предыдущей эпохе. Анализ наследия Карамзина, проведенный  С.М. Соловьевым (впрочем, не следует забывать и критику «Скептической школы») стал отправной точкой для представителей московской исторической школы в развенчании авторитета «Колумба древностей Российских». 

 Скептически к Карамзину как к ученому относился  В.О. Ключевский. В неопубликованном при его жизни наброске (датируется временем не ранее 1898 г.) Карамзин рисуется как историк, лишенный чувства историзма. По мнению Ключевского, в трудах историографа преобладает литературно-художественный подход, а не научный. Тем не менее, он признавал большое значение Карамзина как популяризатора исторических знаний: «…он много помог русским людям понимать свое прошлое, но еще больше он заставил их любить его»[2].

  Ученик В.О. Ключевского П.Н. Милюков в своей известной книге «Главные течения русской исторической мысли» продолжил традицию развенчания авторитета автора «Истории Государства Российского». Он рассматривал  Карамзина как последнего представителя историографии XVIIIв., в значительной степени отказывая его «Истории» в научном значении. Он подчеркивал зависимость  историографа от предшественников (в первую очередь от М.М. Щербатова и А.Л. Шлецера).   П.Н. Милюков язвительно отмечал тот факт, что Карамзин редко ссылался на свои источники, при этом забывая, что такое непедантичное отношение к ссылкам – явление типичное не только для начала XIXв., но и для последующих нескольких десятилетий. Только в 1880-90-х гг. (уже во время П.Н. Милюкова), под влиянием авторитета немецкой исторической науки, обширный справочный аппарат стал нормой.  

Несмотря на критическое отношение, автор подспудно признавал большую роль историографа для русской исторической науки, разделяя ее на два периода: до Карамзина и после. Но, по мнению П.Н. Милюкова, хотя после смерти Карамзина начался новый этап развития русской исторической мысли,  он «этого нового периода не создал и не подготовил. Накануне его наступления он в последний раз, с особенной яркостью и рельефностью, подчеркнул те типичные черты старых воззрений»[3].

Работа П.Н. Милюкова окончательно закрепила в среде московских историков пренебрежительный взгляд на наследие Карамзина. Оценка, данная в этом исследовании, прочно закрепилась в специальной литературе. 

Младшее поколение историков московской школы продолжило традицию такой пренебрежительной оценки наследия Карамзина. Так, Ю.В. Готье в своем неопубликованном курсе лекций по русской историографии, прочитанном в 1905/06 гг., большое внимание уделил и Карамзину. Его работы Готье оценивал не очень высоко. По справедливому замечанию В.В. Галахова, с точки зрения Готье: «Карамзин более крупная величина в литературе, чем в истории»[4]. В 1917 г. вышла специальная статья Ю.В. Готье, посвященная Карамзину. В ней он повторял ранее высказанные соображения. Так, он отмечал, что в творчестве историографа боролись добросовестность историка и «стремление к художественной занимательности»[5]. Причем стремление к художественности зачастую пересиливало. Ю.В. Готье подчеркнул, что принципы исследования характерные для работы Карамзина не соответствуют тем критериям научности, которые приняты в начале XXв. Он писал: «Безвозвратно минуло время, когда на историю смотрели как на искусство, в наше время к исторической работе подходят с точки зрения ее научной ценности»[6].

В этом же духе высказывался и А.А. Кизеветтер. Он присоединялся к мнению о том, что Карамзин «отнюдь не явился зачинателем какого-либо нового направления. Он старался лишь оживить цветами литературного красноречия старую, одряхлевшую схему русской истории»[7].

Несколько иной подход предложил А.И. Яковлев. Он постарался проанализировать как минусы, так и плюсы труда Карамзина. В неопубликованном курсе лекций по историографии, прочитанном на Высших женских курсах в 1908-1909 гг., переход от XVIIIв. к новой эпохе историк связывал с  Карамзиным. Существенным подспорьем в работе Карамзина было то, что он уже имел предшественников, на работы которых мог опереться. Но историограф не сумел дать научной картины развития русской истории, поскольку писатель в нем нередко брал верх над историком. Тем не менее, Яковлев считал, что деятельность Карамзина получила незаслуженно низкую оценку в историографических исследованиях. Основная задача Карамзина состояла в собирании и систематизации  нового материала, и он с ней справился. « “Две полки” изданного материала – великое их значение не только в смысле напечатания, но главное – отыскания и приведения в порядок. Он впервые сделал известной эту обработку. Надо было срастить этот материал, сделать работу синтеза»[8].  Труд Карамзина заменил «Синопсис», дав обобщенную картину, с которой могли работать последующие историки. К сожалению, Карамзин, впитав в себя  конкретные результаты предыдущей историографии,  не усвоил новейших методов изучения истории – отсюда слабые стороны его «Истории Государства Российского». Несмотря на это, именно труды Карамзина способствовали расцвету отечественной исторической науки. Он дал как готовый материал для размышлений, так и, сам того не желая,  объект  для критики.

С точки зрения Яковлева, главной причиной непреходящего успеха трудов историографа заключается в том, что «Карамзин, может быть, часто людей понимал по-своему, но он людьми интересуется, за это ему были благодарны, за это его будут читать»[9]. Яковлев отмечал, что историку нельзя забывать, что история твориться конкретными людьми. Профессионал не должен превращать знание о прошлом в историю без людей.

Любопытную трактовку значения Карамзина для отечественной исторической науки можно найти в трудах Б.И. Сыромятникова. Уже в советское время историк права, который не был непосредственным учеником В.О. Ключевского, но всегда считавший последнего своим учителем, дал следующую оценку наследию историографа. Руководствуясь идеей эволюционного характера   исторического познания, Сыромятников выделял  переходные периоды в истории исторической  мысли, в которых переплетаются как характерные черты предыдущего этапа, так и новые тенденции. В начале XVIIIв. переходный характер имело творчество В.Н. Татищева, ознаменовавшее собой отход от летописной традиции к историческому исследованию. На рубеже XVIIIи XIXвв. в подобной роли выступает деятельность Карамзина.  С точки зрения Сыромятникова, Карамзин не только подвёл итог историографии XVIIIв., но и стал предтечей новой эпохи в исторической мысли. Уже в работах Карамзина Сыромятников находит существенное влияние  идеалистической философии, которая стала господствующей в первой половине XIXв., послужив основой для двух направлений отечественной общественно-философской мысли: западников и славянофилов. Карамзина исследователь называет предтечей славянофилов. В дальнейшем, в 40-х годах XXв., Сыромятников уточнит свои представления, назвав Карамзина предшественником не только славянофилов, но и западников: «Можно было бы считать Карамзина родоначальником тех, сложившихся в середине XIXвека двух основных течений русской общественной мысли, которые, в конце концов, получили название «западничества» и «славянофильства»[10].  К таким выводам Сыромятникова привёл анализ взглядов историографа, рассмотренных  в динамике. Путь Карамзина – это путь от космополитизма и преклонения перед западной культурой к консерватизму и национализму.

Итак, оценка Карамзина как историографа в среде представителей московской исторической школы была достаточно невысокой. Несмотря на наблюдающиеся тенденции к более взвешенному анализу со стороны А.И. Яковлева и Б.И. Сыромятникова,  основная масса московских историков рассматривала «Историю Государства Российского» скорее как литературное явление, а не научное. Подчеркивалась устарелость его методологической позиции, стремление литературно приукрасить прошлое.

В чем же заключалась причина столь негативной оценки Карамзина как историографа? Ответ надо искать в разных научных культурах начала XIXв. и конца XIX– начала XXвв. Московские историки, анализируя наследие историографа, предъявляли к нему стандарты научного исследования своего времени и своей школы.  Для них высшей целью исторической науки являлось объективное (в позитивистском понимании) знание, поэтому «История Государства Российского» представлялась им реликтом «допотопного» (как выразился П.Н. Милюков) времени. Литературность уже не рассматривалась в конце XIX- начале XXвв. как необходимое достоинство исторического труда, куда больше ценилась объективность, фундированность и системность подхода.  По меткому замечанию С.О. Шмидта: «С утверждением иных философских и социологических (а иногда и откровенно политических) схем понимания и оценки исторических явлений критерий этического начала отходил на задний план, а выражение его в художественной образности, да еще риторического типа, стало рассматриваться как несвойственное научному труду»[11]. Куда большую симпатию у них вызывали работы немецких историков XVIIIв. и деятельность «любителей русских древностей». Ведь именно они потратили много сил на поиск и источниковедческий анализ исторических источников, которые в позитивизме были провозглашены альфой и омегой исторического знания. Справедливости ради надо заметить, что именно Карамзин ввел в научный оборот множество ранее неизвестных источников (Ипатьевскую и Троицкую летописи, сочинение Даниила Заточника, Судебник Ивана III, документы монастырей и приказов и т.д.)

Любопытно отметить, что в петербургской исторической школе, многие представители которой продолжали придерживаться мнения, что научно-исторический текст должен быть высоко литературным, отношение к Карамзину было куда более положительным.  К.Н. Бестужев-Рюмин подчеркивал значение историографа не только как литератора, но и как историка, у которого нужно было учиться, «как относиться к источникам, как их находить, как их изучать»[12].  Схожее мнение высказывал и С.Ф. Платонов[13].   

Современная оценка творчества Карамзина как историка куда более положительна, чем та, которую дали представители московской исторической школы начала XXв. Время показало непреходящее значение «Истории Государства Российского» как для отечественной исторической науки, так и для российского исторического самосознания.  Именно появление этой книги привело к тому, что широкие слои населения познакомились с русской историей, а профессиональные историки интенсифицировали исследовательскую деятельность.      

  

 

 


[1] Соловьева М.А. С.М. Соловьев как историк русской исторической мысли. Автореф…на соик. кин. М., 1984. С. 20.

[2] Ключевский В.О. Н.М. Карамзин // В.О. Ключевский. Сочинения в девяти томах. Т. VII. М., 1989. С. 276.

[3] Милюков П.Н. Главные течения русской исторической мысли // Милюков П.Н. Очерки истории исторической науки. М., 2002. С. 226.

[4]  Галахов В.В. Историографические материалы в фондах академика Ю.В. Готье // Археографический ежегодник за 1973 г. М., 1974. С. 237.

[5] Готье Ю.В. Памяти Карамзина как историка // Исторические известия. 1917 № 1. С. 8-9.

[6] Там же. С. 9.

[7] Кизеветтер А.А. Н.М. Карамзин // Русский исторический журнал. 1917. Кн. 1-2. С. 20.

[8]  АРАН Ф. 665 (А.И. Яковлева). Оп. 1. Ед.хр. 123.  Л. 65.

[9] Там же. Л. 67 об, 82 об.

[10] Сыромятников Б.И. «Регулярное» государство Петра Великого и его идеология. Ч.1. М.-Л., 1943. С. 14.

[11] Шмидт С.О. Н.М. Карамзин и его «История государства Российского» // С.О. Шмидт. Памятники письменности в культуре познания истории России. Т. 2. От Карамзина до «арбатства» Окуджавы. М., 2009. С. 334. 

[12] Бестужев-Рюмин К.Н. Карамзин как историк // Биографии и характеристики. СПб., 1882. С. 205.  

[13] Шмидт С.О. Доклад С.Ф. Платонова о Н.М. Карамзине 1926 г. и противоборство историков // Археографический ежегодник за 1992 год. М., 1994.

Опубликовано: Карамзинский сборник. Вып.1. Остафьево, 2011.