Отечественная история и историография


ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ АКАДЕМИКА М.К. ЛЮБАВСКОГО: ПИСЬМА М.К. ЛЮБАВСКОГО К А.И. ЯКОВЛЕВУ

Выдающийся русский историк, Матвей Кузьмич Любавский (1860-1936), являлся одним из самых известных и авторитетных ученых в дореволюционной России. Его труды, посвященные истории России и  Русско-Литовского государства, исторической географии и истории славян были написаны на высочайшем научном уровне и задавали тон в целых направлениях исторической науки. Любавский был и видным административным деятелем. С 1911 по 1917 гг. он был ректором Московского университета. За научные и организационные заслуги в 1917 г. его избрали членом-корреспондентом Академии наук, а в 1929 г. – академиком.

После революции Любавский много сделал для спасения архивных богатств России, возглавив в 1918 г. Московское отделение Государственного управления архивным делом.  Не прекращал он и научно-исследовательской деятельности.

В 1930 г. Любавский был арестован по т.н. «Академическому делу» и сослан в Уфу. Там он работал сотрудником Научно-исследовательского Института национальной культуры, где вел исследования по истории колонизации Башкирии и эволюции местного землевладения. Находясь в ссылке, ученый не оставлял попыток добиться своей реабилитации и возвращения в Москву. Эти попытки отразились в письмах Любавского Алексею Ивановичу Яковлеву (1878-1951), известному историку, члену-корреспонденту АН СССР (1929), также проходившему по «делу историков», с которым у него сложились доверительные отношения. А.И. Яковлева сослали в Минусинск, откуда  он был возвращен в 1934 г. Именно через Яковлева Любавский пытался добиться снятия наказания, но не успел. После смерти академика  Яковлев стал хранителем его личного архива.

В личном фонде А.И. Яковлева в Архиве Академии наук (Ф. 665 Оп. 1. Ед.хр. 398) сохранилось девять писем  Любавского. К сожалению, ответные письма  Яковлева Любавскому не выявлены. В личных фондах М.К. Любавского в Отделе рукописей Российской государственной библиотеке (Ф.364) и Архиве Академии наук (Ф. 1551) их не оказалось.  В качестве дополнения публикуется письмо Ольги Ивановны  Столовой, хозяйки дома, где проживал академик. В нём описываются последние часы жизни выдающегося историка (АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 475). 

Письма публикуются с сохранением их стилистических особенностей. Подчеркнутые слова выделены курсивом. Сведения о ряде лиц выявить не удалось. 

Публикацию подготовил В.В. Тихонов. 

 

 

№ 1

Санаторий «Аксаково»

11. VIII. 1934 г.

Милый и дорогой Алексей Иванович

Ваша открытка не застала меня в Уфе, и мне ее прислали сюда. Получил я ее сегодня, то есть 11 августа, так что не сетуйте на меня за долгое молчание. Приглашение от редакции «Большого советского атласа» я еще не получал. Если его послали, оно, наверно, дождется меня в Уфе, так как хозяин квартиры едва ли решиться пересылать его сюда в виду моего скорого возвращения в Уфу. (16 августа).

Что ответить мне по существу дела?  Принятие приглашения обусловлено, прежде всего, освобождением меня от прикрепления к Уфе на положении административно-ссыльного и разрешения проживать в Москве. Я не могу, конечно, работать в редакции Б[ольшого] советского атласа, оставаясь в Уфе, где нет никаких материалов и книг для работы. До сих пор я не подавал просьбы о сокращении срока ссылки и о разрешении вернуться в Москву, что с собой спорить, противно было просить об отпущении вин, которых нет, а с другой стороны в Москве у меня не оставалось никого, у кого бы я мог найти приют, и я не надеялся получить заработок.  Я не знаю,  на каких условиях я могу устроиться в редакции Б.С.А. [Большого советского атласа]. Но, во всяком случае, принципиально я рад этому приглашению, которое открывает мне перспективу вернуться в Москву и приступить к научной работе в меру своих сил и знаний.

В Уфе я три года работал в научном институте национальной культуры. За это время я успел приготовить две исследовательские работы: 1) о башкирских восстаниях XVIIи XVIIIв. (листов 12 печатных)[1] и 2) о башкирском землевладении и землепользовании в XVII– XIXв. (листов на 20 печатных)[2].  И, кроме того, подготовил два сборника материалов: 1) наказы от различных национально-социальных групп Башкирии в екатерининскую комиссию 1767 года 2) материалы по истории башкирского землевладения и землепользования в XVII-XVIIIв.[3] Материалы для сборника и для второго исследования извлечены мною из здешних архивов. С мая нынешнего года разрабатываю историю землевладения Башкирии по ревизским сказкам. Так как в здешнем архиве имеются сказки только 5-й и последующих ревизий Башкирии, то я возбудил ходатайство о разрешении мне съездить в Москву и Ленинград для выявления дополнительных материалов, относящихся к моей теме. По возвращении в Уфу должен получить ответ на мое ходатайство и в зависимости от него направить свои действия. Если ответ будет положительный, поеду в Москву и тогда буду иметь случай подробно переговорить с Вами о  занятиях, если, паче хотения, ответ будет отрицательный, пока останусь в Уфе и буду хлопотать о снятии с меня столь незаслуженной  кары и о разрешении проживать в Москве и Ленинграде для завершения своих научных работ.

Еще несколько слов об этих  работах. За годы, проведенные в Уфе, я кончил работу, составляющую вторую часть моего труда «Образование основной государственной территории Великорусской народности»: образование государственной территории Новгорода и Пскова и соединение его с Московскою. Работа с соответствующей картою сдана была в Академию наук, но до сих пор я не получал сведений об ее судьбе. Вероятно, осталась в архиве Секретариата как не актуальная и немарксистская.  С грустью я думаю и о судьбе другой еще более важной моей работы: «Обзор истории колонизации русского народа и образование его территории»[4].   Это – переработка с дополнениями и исправлениями лишь старого курса по истории русской колонизации, некоторые главы в этом курсе – колонизация великорусского центра, новгородской территории, Новороссии, Башкирии, Предкавказья, Киргизских статей написаны заново. Для иллюстрации текста составлено несколько карт. Текст обзора перепечатан на машинке, что стоило по нынешним временам немало денег. Но что будет с этим обзором дальше? Если поеду в Москву, захвачу с собою и предложу к печатанию что-нибудь. Но, по правде сказать, у меня мало надежды на принятие. Конечная книга будет  громоздка – листов на 25, не рентабельна; а главное выдержит ли марксистскую цензуру. Не надеясь на ее напечатание, я начал переводить ее на английский язык, и уже около трети ее переведено одною дамою в совершенстве знающей английский язык. Может быть со временем, когда научно-литературные сношения с заграницею не будут вменяться в вину авторам и переводчикам, труд мой и будет напечатан где-нибудь, хотя бы после моей смерти.

Итак, с нетерпением жду момента свидания с Вами. А пока крепко жму вашу руку. Передайте мой привет Ольге Петровне[5] и вашим чадам, если они, как надеюсь с Вами.

Душевно преданный вам М. Любавский.

P.S. Простите за неразборчивость письма: других инструментов и материалов для письма у меня под рукой не оказалось.

Л. 2-5 об.  Автограф    

 

№ 2

Уфа, 18.VIII. 1934 г.

Дорогой Алексей Иванович

В своем ответном письме на Вашу открытку, посланном из санатория «Аксакова», Я писал Вам о своем намерении после пребывания в санатории поехать, с надлежащего разрешения, в Москву для выявления архивных материалов по истории колонизации Башкирии. Вернувшися в Уфу 16-го я немедленно оправился в местное ГПУ, чтобы узнать о решении Центра касательно моего ходатайства, поданного еще в июне месяце. Лицо, в ведении которого я нахожусь, сообщило мне, что моя поездка не разрешена,но на мой вопрос почему, не пожелало мне ответить, сказавши только, что я могу возбудить вторичное ходатайство через свое учреждение. Я догадался, что мое ходатайство даже не посылалось из Башкирии в Москву. По справкам так и оказалось. Местное ГПУ, получив от меня ходатайство о разрешении мне поездки в Москву с ученой целью, естественно запросило отзыва института, сотрудником которого я состою. Так как здесь ничего не делается без разрешения обкома, директор обратился в обком, а последний передал дело на заключение культпропа. Последний дал отзыв, что мне незачем ехать в Москву. Заместителю директора, обратившегося за разъяснениями по поводу этого, было сказано, что профессор Любавский «все знает наизусть», и ему незачем ехать в Москву и Ленинград. В этом смысле, очевидно, написана бумага в ГПУ, которое и воздержалось от посылки моего ходатайства. Решение культпропа воспоследовало благодаря проискам прощелыги  и 100%-ного прохвоста «профессора» истории в местном комвузе, Кармика.  Сей молодой человек, обучавшийся в «Институте Красной профессуры», глубокий невежда в науке и неистовый краснобай, имел большой зуб против института и меня. Он взялся за разработку моей темы, но, не умея совершенно обращаться с архивным материалом, решил, что называется, выехать на фуфу. Он обратился к нашему директору с просьбою, чтобы он дал ему для просмотра и использования мою рукопись. Директор отказал, указывая, что рукописи принадлежат институту, а авторский гонорар мне.

Разозленный отказам, он вместе с тем предвидел   во мне жестокого обличителя его невежества, он и подсунул мне всю пакость, желая затормозить мою работу. Его теперь прогнали, но председатель обкома, некий Хасанов, настоящий варвар, упорствует в своем решении и не желает его отменять. Значит, я не могу сейчас приехать в Москву. Так как создались условия, препятствующие моей работе в институте, я и решил подать заявление во ВЦИК о прекращении дальнейшего моего пребывания   в ссылке и о разрешении вернуться в Москву для окончания моих ученых работ и в виду моего преклонного возраста, требующего попечения моих родных и друзей. О приглашении меня в состав редакции Большого Советского Атласа я не упоминаю, полагая, что редакция независимо предпримет шаги в этом направлении. На всякий случай я составил бумагу и на имя прокурора республики Акулова, все бумаги я посылаю Вере и прошу ее предварительно показать Вам, чтобы не сделать каких-либо лишних шагов в отношении своих сотоварищей по несчастью.

Если мое ходатайство будет уважено, я одновременно с работой в редакции намереваюсь продолжить работу, начатую для института, на договорных с ним началах.

Так, пока будьте здоровы, дорогой Алексей Иванович. Мой сердечный привет всем друзьям и знакомым.

Душевно преданный Вам

М. Любавский

Л. 6-7.    Автограф   

 

№ 3

Уфа, 23. VIII. 1934 г.

Дорогой Алексей Иванович.

Получил Вашу открытку от 16.VIII. 1934 г. От официального приглашения от редакции Б.С.А. я не получил, а получил только письмо от М.С. Боднарского[6], в котором он   приводит выдержку из протокола и просит о деталях сговориться с Вами, очевидно, предполагал, что я не буду в Москве. Но это дело, как я Вам уже написал, пока затормозилось. Чтобы покончить с неожиданными препятствиями, я написал бумагу в ВЦИК и переслал ее Вере, прося побывать у Вас и посоветоваться с Вами как о содержании бумаги, так и о порядке ее подачи. Будьте добры – поинструктируйте  ее по этой части и, если бумага моя покажется в чем-либо не подходящей, скажите свое мнение. Другую бумагу – прокурору Акулову я написал на всякий случай и наспех. Пришлю на место ее другую, исправленную бумагу.

У нас в Уфе стоит сейчас удушающая жара, и я очень раскисаю от нее и жду с нетерпением похолодания. В общем после санатория чувствую себя добропорядочно.

Мой привет Ольге Петровне и чадам Вашим

Душевно преданный Вам М. Любавский

P.S. На днях возбуждаю и через ГПУ новое ходатайство о разрешении поехать в Москву. 

Л. 8. Автограф   

№ 4

17. IV. 1936.

Дорогой Алексей Иванович.

Уезжаю с надеждами, но без определенных пока результатов. Вице-президент Кржижановский[7] подписал резолюцию об исходатайствовании мне пенсии, и по требованию Петросян (заведующая секретариатом академии) взял из КСУ все свои документы и передал ей. Теперь дело стоит за тем, какой ответ даст Ягода[8] на мое ходатайство о снятии с меня ограничения в отношении проживания в Москве и ее ближайших окрестностях (подано еще 2 апреля). Петросян обещала навести нужные справки в НВД к 15 апреля, но, по-видимому, забыла об этом; вчера обещала якобы снова справиться идать ответ сегодня. Я думаю, что этого ответа не будет и сегодня. Поэтому я прошу Вас, дорогой Алексей Иванович, через несколько дней снова потревожить эту особу и узнать, как же обстоит дело. Из ее слов, правда недоговоренных, я заключил, что ходатайство академии о назначении мне пенсии будто бы находится в тесной связи с получением права на жительство в Москве. Так ли это? А если я буду жить за 100 километров от Москвы, неужели мне нельзя будет получать пенсию? Во всяком случае, теперь все в руках НВД.

Через месяц будьте добры побывайте у Лукина[9], который уехал в командировку в Румынию на съезд историков. Он мне обещал также снестись с НКВД, но уехал внезапно, не осведомив меня о положении дел. Я передал ему экземпляр «Обзора истории русск.[ой] колон.[изации]» без карт, которые у меня пока в одном экземпляре. Сверток их я передал на хранение диктору Александру Сергеевичу Пучкову, живущему в том же доме, где я и квартировал (комн. 401). Если они понадобятся, можно их истребовать.

Прилагаю при сем на всякий случай мое прошение в отдел акад. пенсий,  которую я, вероятно, забыл передать Петросян вместе с другими бумагами.

Привет всем Нашим.

Душевно преданный Вам М. Любавский.

   Л.11-11 об. Автограф   

 

В организацию «Помощь политическим заключенным»[10]

Профессора русской истории Матвея Кузьмича Любавского

Второго апреля текущего 1936 года, в бытность мою в Москве, мною опущена в особый ящик в помещении Отдела пропусков и справок Управления НВД СССР на имя Народного Комиссара по внутренним делам СССР т. Ягоды ходатайство о снятии с меня ограничения в отношении проживания в Москве и других столицах Советского Союза. Но до сих пор я не имею никакого ответа на это ходатайство. Прошу навести надлежащую справку и посодействовать мне в получении ответа в виду крайне тягостного положения, создающегося для меня в Уфе, в ожидании этого ответа, при отсутствии у меня работы  и средств к жизни. Прилагаю при сем и копию моего ходатайства, которую в случае надобности, прошу переслать по принадлежности.

Проф. Матвей Любавский

10.VI. 1936 г.

Адрес: Уфа, ул. Ленина, д. 55. Кв.2.

Л. 9. Автограф   

 

В отдел Академических пенсий Народного Комиссариата Социального обеспечения профессора Матвея Кузьмича Любавского

 Представляя при сем копию моего трудового списка, надлежаще засвидетельствованную, с места моей последней службы – Башкирского Научно-исследовательского Института национальной культуры, нотариальную копию справки сего Института о выполненных мною для него научных работах, справку, выданную 27.II. 1936 г. жилбытовым сектором Уфгоркомхоза о не имении мною никаких строений, нотариальную копию справки, выданной Управлением НВД по Башкирской АССР 5. XI. 1935  с № 48051 об освобождении меня от ссылки, ходатайствую о назначении мне пенсии в виду того, что по преклонному возрасту я не могу уже выполнять службу в каком-либо учреждении в должной мере, а между тем никаких других средств к жизни, кроме служебного заработка, не имел, в настоящее же время не имею и такового.

Профессор Матвей Кузьмич Любавский

 8. II. 1936 г.

Л. 10 – 10 об. Автограф   

 

 

№ 5

Уфа, 8.  VI. 1936 г.

Дорогой Алексей Иванович

Хотя и совестно, но опять мне приходится обременять Вас просьбою. 25 мая я послал акад. Лукину письмо с просьбой уведомить меня о результате своих переговоров с НВД и привлечения меня к работе Института (он обещал мне выяснить это до 10 апреля, но уехал в командировку), а также о моих перспективах насчет печатания моих трудов по истории русской колонизации, которые я уже ему переслал, и по истории Башкирии, которые  пересланы в Институт из Уфы, из здешнего института. Ответ я до сих пор не получал от Лукина, и не знаю, находится ли он сейчас в Москве. Поэтому я решил пока что постучаться снова в ту дверь, которая один раз была закрыта пред мною и в настоящее время все еще остается закрытою. Для сего я отправляю прилагаемые при сем заявление в политический красный крест с просьбою посодействовать мне в получении ответа от т. Ягоды и с приложением копии моего ходатайства от 2-го апреля. Усердно прошу Вас, дорогой Алексей Иванович, передать в политический Красный крест эти бумаги. Если бы по случаю ответа Е.П. Петровой, о чем здесь носится слух, если же отказа в посредничестве, не удалось действовать через Кр[асный] Крест, прошу Вас прилагаемые при сем новое ходатайство к. т. Ягоде и копию прежнего ходатайства, вложив в конверт, опустить в особый ящик, в помещении, находящегося в одном доме (№ 24 на Кузнецком мосту) отдела пропусков и справок НВД СССР. Что делать: приходится придерживаться старого правила «Получите…».

Не знаю, как обстоит погода у Вас  в Москве, но здесь до последнего дня стояла изморная жара до 50 гр.[адусов] и свыше, и засуха. Опасаются за урожай. Я, слава Богу, хорошо перенес эту жару. Лечение Д.Д. Плетнева вообще принесло мне большую пользу.

Здесь прошел невероятный слух об опале и каре на В.П.В[11]. Правда ли это?

Передавайте мой сердечный привет всем Вашим.

Душевно преданный Вам М. Любавский

Л. 12 – 13. Автограф   

 

№ 6

Уфа, 14. V. 1936 г.

Дорогой Алексей Иванович.

Вчера получил вторую Вашу открытку от 8.V. Недоумеваю, что означает столь продолжительное молчание НВД. Припоминаю только, что и в первый раз я получил ответ через два месяца с лишком, а еще раньше, когда я ходатайствовал о признании меня отбывшим срок ссылки и о разрешении получить паспорт, через три месяца! Боюсь, что и последнее мое ходатайство проходит через обычную  бюрократическую волокиту – наведения не к спеху разных справок. По-видимому, какой-то запрос был и сюда, в  здешнее управление НВД.  По крайней мере, один из здешних служащих НВД, в ведении которого я состоял, встретив меня недавно на улице, спрашивал, надолго ли я остаюсь в Уфе, быть может на тот случай, чтобы вручить мне ответ НВД СССР, когда он придет сюда. Впрочем, это моя догадка. Я хочу подождать еще до конца мая, а если к тому времени не последует ответа, обратиться в политический красный крест с просьбой выяснить положение моего дела. Как вы думаете, стоит ли обращаться туда? На одну из своих просьб я не получил ни ответа, ни привета.

Очень бы хотелось после вынужденного бездействия приняться за работу, тем более, что благодаря предписанному Д.Д. Плетневым лечению я чувствую себя довольно бодрым. Этому способствует, быть может, и установившаяся здесь ясная и сухая погода, но не жаркая.

Большое Вам спасибо, дорогой Алексей Иванович, за все Ваши хлопоты. Шлю всем Вашим сердечный привет.

Душевно преданный Вам

М. Любавский.

P.S. От нечего делать свожу сейчас собранные мною в здешнем архиве данные 4, 5, 6 и 7 ревизии о помещиках Башкирии и их крепостных. Занятная картинка внедрения сюда  чуть ли не всех дворянских фамилий. Тут и Кошкины-Самарины, и Зубовы, и Тимашевы, и Державины, и Аксаковы и т. д. и т.д. Впрочем, преобладает все же мелкота.

Л. 14 – 15. Автограф   

 

№ 7

Уфа, 1. VIII. 1936 г.

Дорогой Алексей Иванович.

Вчера получил ваше письмо от 28. VII. 1936 г. Большое вам спасибо за хлопоты. Теперь все-таки, так или иначе, разъяснилась причина продолжительного молчания высшего учреждения. Удивляюсь только тому, каким образом могло быть не получено мое заявление на имя т. Ягоды опущенное в нарочно повешенный для приема таких заявлений ящик. Очевидно, что заявление попросту было затеряно. Вы очень хорошо сделали, что не опустили его в вытянутый бездонный ящики, [а] отправили его заказным. Теперь я все-таки поуспокоился и буду терпеливо ожидать ответа. Еще раз спасибо.  Удивляет меня также и то, почему не оправила копию моего заявления т. Петросян. Она предложила мне на всякий случай представить копию по данной мною на имя т. Ягоды бумаги, и я охотно, на следующий же день, доставил ей эту копию, причем предполагал, что в случае надобности она пошлет ее по адресу.  Но это предположение не оправдалось…вообще вся эта история в высшей степени странная.

В конце мая я получил от Лукина 1000 руб. аванса «в счет издания “Обзора истории русской колонизации”» до окончательного решения вопроса об издании.  Значит, так или иначе мой труд не пропал даром. Для окончательного выяснения всех своих вопросов я собираюсь поехать в Москву, как только получу от Ивана Александровича Голубцова[12] извещение о том, что он снял для меня комнату в Белонежкой слободе под Каширою или в самой Кашире. Оттуда и буду иметь хождения по делам. Собираюсь поехать в Москву на пароходе, чтобы подышать свежим воздухом. Здесь, в Уфе, стоит удушающая жара и пыль, вследствие чего  я прекратил свои ученые занятия: прямо нет сил! Хочется поэтому вырваться отсюда.

Будьте здоровы Алексей Иванович.

Мой сердечный привет всем Вашим.

Душевно преданный Вам

М.Любавский

 

Л. 16 – 17 об. Автограф   

№ 8

Белопестужное

6 сентября 1936 г.

Дорогой Алексей Иванович.

Спешу уведомить Вас о положении моего дела. Первые числа Вера ходила в особую инспекцию при НВД узнать, почему нет ответа на мое двукратное ходатайство о снятии с меня ограничения в отношении проживания в столицах. Ее спросили там, является ли это ограничение мерою НВД, т.е. своего рода продолжением наказания, или же это последствие общего распоряжения ЦИК СССР, состоявшегося в январе 1935 года. Так как Вера не могла ответить на этот вопрос, то ей предложили принести мне копию выданной мне справки об окончании ссылки. Когда  Вера принесла копию, ей объявили, что я больше не состою в ведении НВД и, если хочу хлопотать о снятии с меня ограничения, то должен обратиться в президиум ЦИК в комиссию о частных амнистиях. Так как я и без того уже хотел туда обратиться (Петросян объяснила мне, что без снятия судимости нельзя хлопотать о пенсии), то Вера немедленно отправилась в приемную Калинина[13] с готовым уже моим заявлением. Ее приняла дама – член правительства, прочла мою бумагу, посоветовала внести в нее кое-какие изменения и дополнения и затем переслать ее по почте в Комиссию ЦИК СССР по частным амнистиям, что мы и сделали в тот же самый день. Дама обнадежила, что в виду моего преклонного возраста и научных заслуг ходатайство мое будет уважено, но при этом сказала, что ранее трех месяцев нельзя рассчитывать на ответ.

Предшествующая беготня по Москве и разъезды по дачам страшно утомили меня, и я уехал в Белопещено отдохнуть. Чувствую большую слабость (температура 36 и ниже) и наклонность ко сну. Думаю пробыть здесь до 13-го-14-го. Но прежде постараюсь увидать Вас и переговорить с Вами по поводу последнего предложения о работе в редакции, возглавляемой Цветковым[14]. Большое спасибо за хлопоты.

Ваш М. Любавский

Л. 18-18 об. Автограф   

 

 

№ 9

18. XI. 1936 г.

23.XI. 17.25 после известия о кончине 23.XI. 16.30.

Милый и дорогой Алексей Иванович.

 Получили Вашу телеграмму и спешу Вас уведомить о положении дел. Благодаря принятым мерам я чувствую себя гораздо лучше по сравнению с моментом, когда писал Вам письмо. Три раза в день мне впрыскивают, поэтому такого удушья, как было раньше, уже нет. Но я не знаю, насколько прочно это положение, и не вернется ли  прекратиться прием лекарственных средств. Бессонница побеждается только вероналом, который и принимаю почти постоянно. На другой день одолевает сонливость: доброго, укрепляющего сна нет. Болезнь, и может быть, лечебные процедуры ослабили меня настолько, что я с трудом прохожу расстояние по комнатам от спальни до умывальника. В общем мое здоровье висит, как говориться, на ниточке, и доктора советуют мне пока воздержаться от поездки в Москву. Необходимо, что[бы] происшедшее улучшение так или иначе стабилизировалось. Сейчас же я просто не в состоянии дойти от квартиры до извозчика, а в Москве от вагона до такси. Кроме того, возможны всякие сюрпризы в вагоне. Боюсь расплескаться в пути. Поэтому поездку мы пока решили отложить на неделю или на десять дней и решить вопрос уже в зависимости от тогдашнего состояния здоровья.

Во всяком случае, сердечное Вам спасибо за заботу и хлопоты. На несчастье и погода у нас не улучшается, давление низкое, идет дождь или снежная слякоть. Вся Уфа полна больными и мы едва успеваем доставать лекарства, благодаря докторским связям.

Вере я нарочно не сгущал краски, чтобы не беспокоить ее. Здесь она мне будет  мало полезна, а между тем в Москве ей надо будет подработать и поправить финансы, расстроенные переездкою в Москву  из Киева.

Будьте здоровы, Алексей Иванович. Не теряю надежды облобызать Вас в Москве. Мой сердечный привет Вашим.

Ваш М. Любавский

Л. 19-19 об. Автограф   

 

№ 10

Письмо Столовой Ольги Ивановны. 18-25 ноября 1936 г.

25. IX.

Многоуважаемый Алексей Иванович!

Мы с Вами незнакомы, но все же я надеюсь, что мое письмо не будет для Вас неприятно. Вы меня не знаете, но я знаю Вас очень хорошо по рассказам Матвея Кузьмича. Он много рассказывал мне о Вас и раньше. Особенно он много говорил мне о Вас в последние дни перед смертью. И говорил так хорошо, с такой теплотой, любовью, что я подумала – Вам будет приятно узнать об этом. Когда пришли ваши деньги, он был растроган не потому, что он нуждался в деньгах (они были в достаточном количестве), но потому, что лишний раз чувствовал Ваше доброе, «золотое» (как он мне сказал) сердце. За день до смерти, ночью, он говорил мне: «Мне приятно все же под конец своей жизни убедиться, что есть еще люди, которые меня ценят». Между прочим, в день смерти, утром он чувствовал себя не так плохо, и мы снова много болтали и я сказала: «Ну, что не удивительно, что Алексей Иванович Вас так любит – ведь он Ваш ученик». А Матвей Кузьмич возразил: «что не, что ученик…у меня были и другие, тоже мои ученики, да они меня предали (он сказал и имена), а у Алексей Ивановича золотое сердце».

Думаю, что М[атвей] К[узьмич] где-то в глубине своей чудесной, доброй души, еще не думал, что конец так близок. Когда была получена Ваша телеграмма с предложением ехать в клинику, он велел мне телеграфировать так: отъезд временно необходимо отложить подробно письмом – Я же не рискнула писать так и обманула его, послала Вам телеграмму, кот[орую] Вы получили и которую составил для меня лечивший его доктор Якимов. Сам же дедушка не писал Вам письмо (дедушкой зовет его моя дочурка и мы вслед за ней). Он думал даже, что он поправляется и что поправление это надо закрепить. Даже в день смерти, днем, когда ему было худо, он велел мне написать Вере письмо, но не телеграмму.   Даже и тут не хотел беспокоить. Конечно, он не знал, что я написала и телеграфировала.

За минут 7 до кончины Матвей Кузьмич проснулся (он спал, очевидно, после морфия, который ему впрыскивали еще днем) и заговорил со мной таким бодрым, свежим голосом, с таким, ему свойственными, добродушными нотками ответил согласием на мое предложение подышать кислородом, что я воспрянула духом и подумала, что врачи ошиблись, сказав, что конец близок. М[атвей] К[узьмич] попросил сделать ему перевязку, но не успела я намочить марлю, как он начал быстро клониться вбок. Я бросила повязку, схватилась за шприц, но последний укол был сделан уже мертвому.

Вот и все Алексей Иванович.

Может быть, нехорошо, что я все это вам описываю, тогда простите. Мне казалось, что так нужно сделать, хотя, конечно, читать Вам будет горько, потому что Вы его любили.

И. Столова

          Ф. 665. Оп. 1. № 475. Л. 1-3. Автограф   

 

 

Комментарии:

 


[1]Работа не опубликована, сохранилась в  Научно-исследовательском Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (Далее – НИОР РГБ) Ф. 364. К. 5.

[2]Работа не опубликована, сохранилась в НИОР РГБ Ф. 364. К. 6.

[3]Работа не опубликована, сохранилась в НИОР РГБ Ф. 364. К. 7.

[4]Работа была опубликована: Любавский М.К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XXвека. М., 1996.

[5]Яковлева Ольга Петровна (1876-1966) – жена А.И. Яковлева

[6]Боднарский Митрофан Степанович (1870-1953) – географ, специалист по истории географических открытий

[7]Кржижановский Глеб Максимилианович (1872-1959) –  советский государственный и партийный деятель, ученый-энергетик, академик (1929) и вице-президент АН СССР (1929-1939).

[8]Ягода Генрих Григорьевич (1891-1938) – советский политический и государственный деятель, в 1934-1936 – нарком внутренних дел СССР

[9]Лукин Николай Михайлович (1885-1940) – историк, академик АН СССР, 1936-1937 гг. – директор Института истории АН СССР, в 1937 г. репрессирован.

[10]Помощь политическим заключенным – советское правозащитное общество, созданное Е.П. Пешковой, женой М. Горького

[11]Вероятно: Волгин Вячеслав Петрович (1879-1962) – историк, академик АН СССР.

[12]Голубцов Иван Александрович (1887-1966) – историк, картограф.

[13]Калинин Михаил Иванович (1876-1946) – советский государственный и партийный деятель, председатель ВЦИК

[14]Вероятно: Цветков Константин Алексеевич (1874-1954) – астроном, картограф. Руководил составлением многочисленных пособий для производства астрономо-геодезических работ.

Опубликовано: История и историки. 2008. Историографический вестник. М., 2010. С. 391-404.