Отечественная история и историография


Виталий Витальевич Тихонов Власть и лидерство в сообществе советских историков середины XX века (некоторые наблюдения)

Сообщество историков середины XX в. – сложное и противоречивое явление, которое нельзя подогнать под единый знаменатель. В такой среде неизбежны конфликты, борьба за лидерство, как в интеллектуальной, так и в административной сфере.   По мнению А.П. Огурцова, «в наши дни все более и более осознается то, что отношения между наукой и властвующими инстанциями нельзя трактовать как отношения кардинально отличных друг от друга сущностей, что инстанции власти не внеположны науке, но имманентны ей»[1].  Внутри самой науки также есть немало «локальных очагов власти»: отношения «учитель – ученик», «научный руководитель – аспирант», «руководитель группой – научный сотрудники» и т.д.[2]  Таким образом, научное сообщество пронизано властными отношениями, которые формируют и направляют его.

Еще более определенно выразился известный социолог П. Бурдье, предложивший теорию «научного поля», где поле – система из отдельных личностей, научных школ, институтов, которая развивается по специфическим законам власти и подчинения. Деятельность ученых в данной концепции описывается по аналогии с поведением участников рыночных отношений, борющихся за капитал. Только в среде ученых борьба идет за символический капитал (авторитет, административные посты и т.д.), позволяющий вербовать сторонников (учеников) и навязывать научному сообществу свое мнение[3].

Советская историческая наука в большей степени, чем это свойственно западноевропейской науке, была построена на властных отношениях.  Готовность историков быть частью сложившейся системы приводила к тому, что властные инстанции стремились проникнуть и легко проникали во все  части научного сообщества. Но в то же время и ученые, в свою очередь, формировали свои «локальные очаги власти», которые либо «встраивались» в существующую вертикаль, либо существовали параллельно ей.  Таким образом, дискурс власти строился по вертикали (отношение партаппарата – научного сообщества) и по горизонтали (отношение между группами ученых).

Что нужно для получения авторитета в научном сообществе? В первую очередь, исследовательские труды, по той или иной причине получившие широкое признание. Еще один путь – это активная административная деятельность, предполагающая занятие значительного поста, позволяющего контролировать либо финансовые потоки, либо административные назначения. Нахождение во главе крупного научного коллектива помогает развернуть широкомасштабные научные изыскания, влияющие на состояние науки. Высокий административный пост может быть следствием выдающихся научных трудов, а может и наоборот. Широкое признание работ было связано с занимаемым постом, насколько эти труды действительно выдающиеся – вопрос другой. В обыкновенной ситуации наибольшего влияния  ученый достигает тогда, когда научный и административный авторитет друг друга удачно дополняют.  В советской исторической науке середины XX в. был ряд особенностей. Главной из них было то, что высшим авторитетом обладали только классики марксизма-ленинизма, в особенности живой классик – И.В. Сталин. Это не позволяло радикально изменить господствующую парадигму, но в конкретных исследовательских проблемах это не отменяло жесткой конкуренции.  Кроме того, в советской исторической науке как нигде был силен административный ресурс. Нормальная борьба за символический капитал нарушалась регулярным вмешательством властей. Поэтому для успешной реализации своего интеллектуального и административного влияния необходима была поддержка с самого верха. Вышестоящие власти также устраивала ситуация, когда в различных отраслях науки были свои лидеры, естественно в той или иной степени зависимые от режима. Так не только было проще, через лидеров, транслировать идеологические требования в основную массу ученых, но и держать все под контролем. Лидеры ревниво опекали свое положение, стремились вытеснить конкурентов, задавить смелые идеи.    

Таких «генералов от науки» было немало. В исторической науке 1940-50-х гг. к ним относились Б.Д. Греков, В.П. Волгин, В.И. Пичета, С.В. Бахрушин, А.М. Панкратова,  И.И. Минц, В.В. Струве и др. Они заключили с советской властью своеобразное соглашение, по которому признавали основные правила игры в обмен на поддержку их идей. Господство в различных областях исторического знания главных и зачастую единственных концепций во многом было проекцией господства единственной идеологии и единственного лидера в стране. Впрочем, нередко ситуация менялась, правила радикально пересматривались и те, кто не успевал принять новые, оказывались в жертвах. Так случилось в 1930-е гг. с историками «школы М.Н. Покровского».

Показательна история Бориса Дмитриевича Грекова. Заявив о себе еще в досоветское время, Б.Д. Греков поначалу не принял большевистской власти, даже работал у Врангеля. Но в дальнейшем ученый пошел на сотрудничество с новым режимом. Именно Б.Д. Греков сформулировал феодальную концепцию социально-экономического строя Киевской Руси, которая постепенно получила официальную поддержку. И хотя в 1930-е гг. шли яростные дискуссии по этому вопросу, Б.Д. Греков сумел не только подстроить свою концепцию под  требования марксизма-ленинизма, но и убедить власти в политической целесообразности его идей. Взлет его был стремительным: в 1934 г. его выбирают членом-корреспондентом АН, в 1935 г. – академиком, в 1937 г. он становится директором Института истории АН СССР. Его идеи привлекли немало сторонников, но было немало и противников. Поэтому Б.Д. Греков, заняв ключевое положение в исторической науке, принялся вытеснять своих оппонентов.  С всесильным академиком  бороться было трудно: он активно использовал свое положение, в частности,  мешал выборам неугодных в Академию наук СССР. Например, С.В. Бахрушин, не согласный с целым рядом положений теории Б.Д. Грекова, в итоге вынужден был отказаться от полемики. Тем не менее, Б.Д. Греков все равно воспрепятствовал его избранию в академики[4]. А.И. Яковлев написал книгу о холопах. В ней он формально признавал грековскую схему, но в реальности нарисовал картину значительной роли холопов в социально-экономической сфере древнерусского государства. Это противоречило построениям Б.Д. Грекова. Как уже об этом писалось выше, книга долго не печаталась.  Судя по заметкам в дневнике друга историка академика В.И. Вернадского,  рукопись была готова к 1930 г., но из-за репрессий опубликовать ее было невозможно. Более того, по свидетельству Вернадского, «книгой хотели воспользоваться избранные уже [в академики] ком[мунисты]  - я [Вернадский – В.Т.]  обвинял Грекова и Волгина»[5].  Книгу удалось отстоять, но  долгое время она пролежала в рукописи. В 1942 г. книгу, еще находящуюся в рукописном варианте, затребовали для конкурса на присуждение премии. В начале 1943 г. книга была официально удостоена Сталинской премии  второй степени в размере ста тысяч рублей. После этого началась активная критика монографии, в первую очередь историками грековского круга. Вероятнее всего, именно Б.Д. Греков был инициатором критики.  29 марта на заседании Президиума АН СССР он сделал доклад, где указывал, что А.И. Яковлев «проповедовал идеалистические концепции буржуазно-либерального толка, порой сближавшиеся с кадетскими»[6]. Влияние Б.Д. Грекова хорошо передает замечание В.В. Мавродина в частном письме Н.Л. Рубинштейну: «Ты, пожалуй, не умничай. Если что-нибудь… скажет Греков – это будет точка зрения, а если ты, - то это будет ошибка»[7].

Высшие академические должности, непременное участие в редактировании учебников и монографий, множество учеников, поддержка официальных идеологов – все это привело к тому, что концепция Б.Д. Грекова превратилась в «нечто само собой разумеющееся». Ее целиком или с определенными оговорками признавало подавляющее большинство историков-профессионалов. Только в 1960-70-е. гг. она была серьезно поставлена под сомнение трудами И.Я. Фроянова.

Другой пример – академик Василий Васильевич Струве. Его концепция древневосточного рабства стала, несмотря на свою шаткость и серьезные возражения со стороны авторитетнейших специалистов, официально признанной, поскольку прекрасно укладывалась в формационную «пятичленку». За ее создание он был избран академиком АН СССР (1935), стал директором Института Востоковедения. Его биограф А.О. Большаков пишет о том, что историк не злоупотреблял своим положением[8]. Другую характеристику ему дает А.А. Формозов: «Увы, оказавшись в положении официального лидера, он показал себя человеком нетерпимым, подавляющим малейшие попытки самостоятельности у своих коллег. Крайне отрицательную роль сыграл он в судьбе крупнейшего ориенталиста И.М. Дьяконов, мешая его публикациям, не допуская до защиты докторской диссертации. В тени держал он и замечательного египтолога Ю.Я. Перепелкина. Московский египтолог К.К. Зельин, опубликовавший рецензию на учебник Струве, содержащую серьезные замечания, потерял возможность работать по избранной специальности и вынужден был заняться античностью»[9].

 Безмерное влияние В.В. Струве показывает и следующий, анекдотичный случай. «На защите какой-то узбекской диссертации в Дубовом зале Института археологии с разгромными отзывами выступали оппоненты, ругали диссертацию и предлагали отправить на доработку. Председатель Струве, как всегда спал, проснувшись, он сказал: “Ну вот и хорошо. Замечательная, талантливая работа. Будем голосовать!”. Голосование было единогласным – “за”»[10].

В научном сообществе традиционно существуют разные группы ученых: школы, направления, сторонники разных концепций, даже представители разных университетов и институтов. Между ними нередко идет борьба за доминирование их научной (или квазинаучной) концепции,  престиж в обществе, молодых сторонников, то есть то, что получило название «символический капитал». В советском обществе такая, в общем-то нормальная борьба, осложнялась регулярным вмешательством партийных властей. И слишком часто победа   определялась не качеством и активностью   научной и педагогической работы, а поддержкой властей. В середине XX века в условиях непрекращающихся идеологических кампаний слишком сильным был соблазн устранить конкурента, обвинив его в антипатриотизме, идеологических ошибках и т.д.  Классическим примером такой борьбы стал разгром А.Л. Сидоровым и его сторонниками «группы Минца» во время борьбы с «безродными космополитами». А.Л. Сидоров потеснил и влиятельнейшего академика Б.Д. Грекова. В 1950 г. он возглавил комиссию по проверке Института истории, долгое время руководимого Б.Д. Грековым. Заключение было негативным. А работе института было обнаружено множество идеологических и кадровых ошибок[11].  Вскоре А.Л. Сидоров сменил Б.Д. Грекова на посту директора института. 

И.И. Минц лишился всех руководящих постов, в качестве ссылки его назначили заведующим кафедрой в Московском государственном педагогическом институте. А.Л. Сидоров стал заведующим кафедрой истории СССР МГУ, в 1953 г. он был назначен директором Института истории АН СССР. Впрочем, на выборах в члены-корреспонденты АН СССР его  провалили, несмотря на выделенную специально для него вакансию: в научном сообществе признавался не только язык власти, но был и свой «гамбургский счет».  И.И. Минц записал в своем дневнике: «Старики не хотят ему простить ликвидации ЛОИИ* и, главное, вражды с покойным Грековым»[12]. Власть не всегда решала все, точнее власть административная нередко наталкивалась на внутренние законы и традиции научного сообщества.

 

 



[1] Огурцов А.П. Научный дискурс: власть и коммуникация // Подвластная наука? Наука и советская власть. М., 2010. С. 747.

[2] Там же. С. 748.

[3] Бурдье П. Поле науки // Альманах Российско-французского центра социологии и философии Института социологии Российской Академии наук. М.- СПб., 2002.

[4] Зимин А.А. Несравненный Степан Борисович // Александр Александрович Зимин. М., 2005. С. 67.

[5] Вернадский В.И. Дневники. 1935-1941. Кн. 1. М., 2006. С. 166.

[6] АРАН Ф. 665. Оп. 1. Ед.хр. 274. Л. 2.

[7] Цит. по: Шаханов А.Н.  Борьба с «объективизмом» и «космополитизмом» в советской исторической науке: «Русская историография» Н.Л. Рубинштейна // История и историки. Историографический вестник за 2004 г. М.: Наука, 2005. С. 202.

[8] Большаков А.О. Василий Васильевич Струве // Портреты историков. Время и судьбы. Т. 2. Всеобщая история. М.-Иерусалим, 2000. С. 49-50.

[9] Формозов А.А. Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки. 2-е изд. М., 2006. С. 166. 

[10] Стеблин-Каменский И.М. Анекдоты про востоковедов // Scripta Gregoriana. Сборник в честь семидесятилетия академика Г.М. Бонгарда-Левина. М., 2003. С. 480. 

[11] НИОР РГБ Ф. 632. К. 80. Ед.хр. 5.

* Ленинградское отделение Института истории

[12] «Из памяти всплыли воспоминания…». Дневниковые записи, путевые заметки, мемуары академика АН СССР И.И. Минца. М., 2007. С. 83.

Опубликовано: Южный Урал: история, историография, источники. Межвузовский сборник научных статей. Вып. 3. - Уфа: РИЦ БашГУ, 2011. С. 45 - 51.